Стенограмма заседания Президиума ЦКК ВКП(б)

9 октября 1932 г.

 

РУДЗУТАК. Внеочередное заседание Президиума созвано по вопросу о разборе дела Рютина. Поскольку сущность дела была изложена на совместном заседании Пленума ЦК и Президиума ЦКК по информации тт. Постышева, Ярославского и Балицкого, все товарищи члены Президиума помнят, что совместное заседание Пленума ЦК и Президиума ЦКК поручило Президиуму ЦКК рассмотреть вопрос о всех участниках, привлечь к строжайшей партийной ответственности. Я предлагаю дать слово т. Ярославскому, который знакомился с делом, чтобы он изложил вкратце сущность дела в общем и по отношению к отдельным товарищам. Сколько нужно вам времени?

ЯРОСЛАВСКИЙ. Минут 15-20.

РУДЗУТАК. Пожалуйста.

ЯРОСЛАВСКИЙ. Сущность этого дела известна Президиуму ЦКК. Она заключается в том, что ряд членов партии, по преимуществу участники различных оппозиционных и фракционных группировок, разгромленных партией, в течение довольно длительного времени вели подпольную работу и в течение этого лета организовали контрреволюционную группу, которая называлась «Союз марксистов-ленинцев». Летом этого года они устроили совещание, которое называлось «Всесоюзной конференцией марксистов-ленинцев», и на этом совещании был избран комитет для руководства этой работы. Объединившись на основе платформы, которую выработали совместно и которую распространяли через членов партии и исключенных из партии, по преимуществу троцкистов, связавшись через этих членов партии с целым рядом лиц, которые не входили в комитет этой организации, но так или иначе способствовали работе этой группы. В течение довольно длительного времени два основных документа этой группы – платформа, примерно на 150 страницах, и затем обращение ко всем членам партии, распространялись довольно широко среди членов партии. Отдельные члены нашей партии не только читали и передавали другим это обращение, но оставляли его у себя, высказывая свои соображения, мнения и впечатления, а отдельные члены партии даже знали о том, что устраиваются такие совещания этой группы, их даже приглашали на эти совещания и они считали возможным давать совет не собираться, чтобы не вляпаться (не влопаться) и т.д., (но [в] ЦК и ЦКК никто из них об этом не сообщил). Пользуясь такого рода пособничеством, содействием, эта группа наметила уже совершенно определенную работу и связь с целым рядом контрреволюционных группировок, как, например, троцкистами (троцкистскими группировками), установила связи с бывшими вождями бывшей рабочей оппозиции, с бывшими вождями объединенного блока, боровшимися против партии в 26-27 гг., и с некоторыми бывшими вождями правой оппозиции. Что установлено в отношении ряда лиц? Во главе этой организации стояла группа, состоявшая из исключенного из партии Рютина – (бывш[его] секретаря Краснопресненского райкома), Галкина, который был участником группы правых оппортунистов, Иванова – старого члена партии, сочувствовавшего оппозиционным группировкам, Замятина, который исключался из партии в 21 и 24 гг. и подвергался партвзысканиям за правооппортунистическую практику, Федорова — бывш[его] эсера с 1914 по 1920 г., Демидова, который снят был с работы за примиренчество к правым оппортунистам, Каюрова, который служил для связи с бывшей рабочей оппозицией. Эти семь человек являются комитетом этой группы. Кроме того, они создали в другом месте группу, в которую входили ряд других лиц, о которых я сейчас упомяну. Они выработали воззвание, «обращение». Это «обращение» печатали и распространяли: Каюров – молодой член партии, затем Слепков, бывш[ий] участник правооппортунистической группы, ведший по имеющимся заявлениям ряда лиц все время оппозиционную фракционную работу, по сути дела, направленную на то, чтобы не только опорочить партийную линию, но подорвать доверие к партийному руководству. По его словам, передаваемым членом организации Гореловым, ему удалось за это время около 100 чел[овек] совратить на сторону своих взглядов; Марецкий, который также знал о существовании этой группы, участвовал в обсуждении платформы этой группы и содействовал распространению контрреволюционной литературы; Мебель – профессор, который активно распространял документы контрреволюционной группы, причем, когда Мебель был вызван Центральной Контрольной Комиссией, то на мое предложение рассказать о том, почему он распространял эти документы, он дал здесь ложные показания, не сообщив даже того, что он получил от Иванова эти документы; Рохкин, бывш[ий] бундовец, который дважды исключался за искажение партийной линии из партии, также являлся активным распространителем контрреволюционной литературы этой группы, передавал ее Стэну, Мебелю и целому ряду других лиц; Пташный, который исключался из партии за троцкистскую деятельность; Токарев, который организовал группу на Украине и активно распространял эту контрреволюционную литературу; Васильев, бывш[ий] троцкист, который был восстановлен в партии – также участник этой контрреволюционной группы. Двое – жена Каюрова и Замятина, которая, по ее словам, хотя и видела, что это контрреволюционной документ, с содержанием его не была согласна, как она заявила в ОГПУ, в своих показаниях не считала возможным отказаться от печатания документа этой группы, хотя, как она заявляет, имела намерение 1 экз. впоследствии передать – печатала документы этой группы. Колоколов, который также знал о существовании этой группы, и получил документ. Горелов, бывш[ий] троцкист, участвовавший в нелегальной работе троцкистской организации, также принимал участие в деятельности этой группы.

И, наконец, двое товарищей, тт. Зиновьев и Каменев, которые в недавнем прошлом являлись организаторами антипартийного блока, оппозиционных групп, исключались из партии и были восстановлены после их заявления XV съезду партии о том, что они целиком подчиняют «свою волю и свои взгляды воле и взглядам партии». Я вызывал т. Зиновьева в Центральную Контрольную Комиссию и поставил перед ним вопрос о том, получал ли он от Стэна документы этой группы. Он заявил, что он от Стэна никаких документов не получал и что только слышал разговоры об этой группе. И только после того, как я ему заявил о том, что нам известно из показаний Стэна, что он эти документы получал, он объяснил, что сделал это неправильное заявление для того, чтобы облегчить положение Стэна.

Тов. Зиновьев считает при этом, что он вправе не сообщать партии о чтении того или иного контрреволюционного документа, также как он не сообщает о чтении «Последних новостей» или «Возрождения», что в этом никакого вреда ни для кого нет; что он намеревался с кем-то из членов ЦК говорить по поводу со держания этого документа, с которым он, по его словам, не был согласен. Причем, дело шло не только об одном документе, но и о другом – о платформе, с которым они знакомились втроем: тт. Зиновьев, Каменев и Стэн.

КАМЕНЕВ. Это неверно. Надо быть точным в этом деле.

ЯРОСЛАВСКИЙ. Тов. Зиновьев и Стэн это заявили, так что, если это неверно, вы объясните [на] заседании Президиума. Я прочту соответствующие показания тов. Зиновьева: «Протокол разговора с тов. Зиновьевым 3.Х. Тов. Ярославский предлагает тов. Зиновьеву объяснить ЦКК, получал ли он от Стэна обращение ко всем членам партии за подписью Всесоюзной конференции “Марксизма-ленинизма”…». (Читает). «Писано весною 32 года». Это я читаю не до конца, но я могу дочитать до конца. После этого я вызвал тов. Зиновьева для второго разговора, для уточнения, и вот что говорил тов. Зиновьев. (Читает). Это говорил тов. Зиновьев 5.Х, здесь записано все стенографически и стенограмма проверялась тов. Зиновьевым: «Позвольте, я расскажу все, действительно, вечером он (т.е. Стэн)… и т.д.».

Я не знаю, может быть, тов. Зиновьев сказал неправильно. Все они обсуждали этот документ, а это и есть обсуждение платформы.

Затем, тов. Зиновьев считает, что он здесь никаких своих обязательств по отношению к партии не нарушил, что он думал, что так как этот документ не упоминает о таких вещах, как колхозная торговля, значит, он составлен давно и, следовательно, он известен ЦК и ЦКК и поэтому он не считал для себя обязательным, чтобы этот документ стал известным ЦК и ЦКК через него.

Затем, тов. Каменев. Я с ним сегодня беседовал, он в своих объяснениях также исходит из того, что он абсолютно никаких своих обязательств перед партией не нарушил, что он не согласен с этим документом, но в общем не считает, что он обязан в отношении каждого документа, который попадает в руки, сообщать в ЦК и ЦКК. Когда я указал т. Каменеву, что фактически Стэн конспирировал с ним и Зиновьевым против партии, то по этому вопросу Каменев объяснил так, что он спросил у Стэна, от кого он получил документы, а сказал, что от человека не характерного и что он не считал нужным расспрашивать, если тот не хочет говорить. «Я не ЦКК, Стэн мог сказать, мог не сказать». Я напомнил ему, что они были членами П[олит]б[юро] и что при них выносилось постановление о Мясниковской группе. В этом постановлении говорилось, что каждый должен немедленно сообщать в ЦК и ЦКК о каждом попадающем к нему в руки документе против партии. По-видимому, это было обязательно для них только тогда, когда они были членами П[олит]б[юро]. Тов. Каменев ссылается на то, что они были очень далеки от партийной работы и т.д. Вовсе не обязательно, говорит тов. Каменев, чтобы отношения к партии зависели от того, сообщают ли они партии об известной им контрреволюционной деятельности других… (неразборчиво) не в этом должно быть их отношение к партии, по мнению тов. Каменева.

Затем, здесь проходит группа товарищей, которые не исключались из партии, но которые прямо или косвенно оказывали содействие этой группе. Прежде всего т. Стэн, участник левотроцкистской оппозиции, он получил документ от Рохкина. С этим документом он знакомил тт. Зиновьева и Каменева, и знакомил также ряд лиц, в том числе Слепкова, Марецкого и т.д. Когда я вызвал сюда т. Стэна, чтобы здесь с ним по-партийному, по-товарищески поговорить, он давал лживые сведения, а тех сведений, которые он обязан был дать Центральной Контрольной Комиссии, он не дал, и поэтому он был арестован.

Петровский, молодой, Петр, бывший участник правооппортунистической оппозиции, также знал о существовании этой группы, обсуждал с рядом товарищей – Слепковым, Марецким и др[угими] взгляды этой группы на партию, сообщить о существовании этой группы не считал для себя обязательным.

Тов. Угланов, который очень виноват в этом деле. Он за свое отношение к правооппортунистической оппозиции, за фактически участие в ней получил достаточное наказание от партии. И он сделал в свое время заявление, которое его очень [ко] многому обязывало. В печати он в свое время заявил… (Голос: и на съезде) и на съезде. В «Правде» было опубликовано его заявление 18 января 1929 г… (Читает). К нему обращается Галкин по поручению группы связаться с бывшими вождями правой оппозиции и говорит ему, что «мы решили собраться, Рютин и др[угие], собраться, чтобы обсудить положение» и т.д. Он, по его словам, советует не собираться, он получает от них проект этого обращения, этот проект он оставляет у себя, как он говорит – он сжег, уничтожил его, оставляет у себя. Потом Галкин во второй раз приходит к нему и говорит: «Мы все-таки собирались». И вот, т. Угланов знает, что существует такая группа, группа собирается, приглашает его на совещание, сам он не идет, но берет документы этой группы, оставляет у себя, знакомится с этими документами, беседует с представителями этой группы и никаких мер к тому, чтобы предупредить партию, что имеется такая контрреволюционная группа, он не принимает. Он, таким образом, скрывает эту группу от партии, вместо того, чтобы ее разоблачить, как он обязывает вместе с партией и рабочим классом. Я говорил с т. Углановым, что это его поведение ставит, конечно, его вне партии.

Тов. Черкасский, работающий в Институте Маркса-Энгельса, кажется, [и] в Комакадемии. Он получил этот документ также, как и Рохкин, и по словам этого Рохкина передал его нескольким товарищам, что Черкасский отрицает; но он не отрицает того, что знакомился с этим документом группы и, по его словам, этот документ не был еще в окончательном виде, он носил следы рукописных поправок. Однако несмотря на то, что он видел, что создастся какой-то документ, он, по его словам, спустил его в клозет.

Все вы знаете содержание этого документа, и я его не оглашаю. Это самый контрреволюционный документ, который исходил до сих пор из какой-либо антипартийной группы, – это программа капиталистической реставрации, это контрреволюционный призыв к забастовкам, к восстанию против Центрального Комитета, к террору против его руководителей. И этот документ члены партии считают себя вправе не только читать, но передавать другим, обсуждать, – и все это в стороне от партии, все это за спиной партии, не сообщая партии ничего, что делается. Вот сущность этого дела.

Мы исключили уже ряд членов партии этой группы. Они за это время связались с троцкистами. Троцкисты уже обсуждали у себя в ряде кружков, как реагировать на документ этой группы, какие следует туда внести поправки и т.д.

ОГПУ параллельно ведет работу по разгрому этих создавшихся групп. Мы имеем здесь дело пока с членами партии, которые заслуживают, конечно, самых строжайших партвзысканий на основе всех прежних партийных решений и на основе последнего решения объединенного пленума ЦК и Президиума ЦКК, который постановил, что считает необходимым немедленное исключение из партии всех знавших о существовании этой контрреволюционной группы, в особенности читавших ее контрреволюционный документ и не сообщивших ЦК и ЦКК ВКП(б), как укрывателей, врагов партии и рабочего класса.

РУДЗУТАК. Есть ли вопросы к Ярославскому? Нет. Желает ли кто-либо слово? (С места – тов. КАМЕНЕВ: Я прошу слово).

КАМЕНЕВ. Я считаю, что, очевидно, здесь всплыл старый вопрос. Судя по словам т. Ярославского, здесь старая история. Но к исключению из партии надо подходить индивидуально, не спутывать все в единую кашу, не брать всех людей вместе, людей совершенно незнакомых между собой, ничего общего между собой фактически не имеющих. Я не знаю как, но для каждого из нас, который был упомянут в докладе т. Ярославского, очевидно, вопрос стоит очень серьезно, по крайней мере, для меня лично, уже пережившего однажды такую трагедию и сейчас приходится говорить об этом на 31-м году пребывания в партии. Неужели можно соединить в одну кучу в каком-то беглом докладе, спутать всех вместе и говорить, не то участвовал, не то помогал, не то содействовал. Дайте же, наконец, понять, что я Рютину писал, содействовал ему, сотрудничал с ним вместе? Объясните же мне, в чем, наконец, дело?

Так вот, я требую и имею право требовать, пока я член партии, от ЦКК индивидуального подхода к данному случаю и нахожу, с этой точки зрения, доклад тов. Ярославского чудовищно преступным относительно меня. Я знаю, что т. Ярославский неточен в своих формулировках, но разве можно так говорить? Два документа: один – обращение к членам партии и второй – платформа. Мы знаем разницу между этими документами, не первый день в партии, между обращением к членам партии и платформой, которая выражает теоретические взгляды. Он говорит, что платформу обсуждали совместно. Я был так возмущен, что подал реплику – неверно. И я теперь утверждаю, что это неверно. Я читал листок в присутствии Стэна, а платформа была дана Зиновьевым через три дня после этого на несколько часов, перед моим отъездом в отпуск. Я уехал 16, значит, это было 15 сентября. Как же можно говорить, что мы совместно обсуждали платформу? Это толстая тетрадь в сто пятьдесят страниц, которую Зиновьев мне дал в подтверждение того, что этот листок исходит из правой группы. Посмотри, говорит, и ты увидишь, что это правые. Я просмотрел на ходу. Никакого Стэна при этом не было, как же можно говорить, что совместно обсуждали платформу.

АНЦЕЛОВИЧ. А обращение?

КАМЕНЕВ. Я был в городе, приехал поздно вечером на дачу, сидел внизу. Приходит домашняя работница и говорит, что т. Зиновьев просит вас подняться к нему, он живет этажом выше. Я застал у Зиновьева Стэна. Зиновьев говорит, прочитай эту бумажку и скажи, кто, по-твоему, мог написать эту штуку. Я прочитал очень бегло и сказал, что это взбесившиеся троцкисты, ясное дело. Тогда Зиновьев говорит, что вот мы с ним не сговаривались, а совпали.

Я говорю: «В чем дело?» Зиновьев говорит мне: «Стэн утверждает, что это правые написали». Я сказал им, что правые к нелегальным листовкам такого острого типа никогда не прибегали и мне кажется, что это написали троцкисты. Тогда Стэн говорит: «Тут есть о нарушении равновесия в хозяйстве и еще бухаринские фразы». Я говорю: «Черт его знает». Я действительно давно не видел такой литературы. Я сказал: «Откуда ты достал, может быть, это даст след, кто вам дал – правые или левые». Он ответил, что дал совершенно нехарактерный человек.

ШКИРЯТОВ. Вас только интересовало то, кто дал, правые или левые?

КАМЕНЕВ. Я же говорю, что содержание самое контрреволюционное.

ГОРЧАЕВ. А разве вы не обязаны довести об этом до сведения партии?

КАМЕНЕВ. Я был убежден и сейчас убежден, что эта бумага была составлена весной этого года. Все данные, которые приведены, не идут дальше весны 1932 г. Там нет ни слова о колхозной торговле и т.д. Я был абсолютно убежден, что партия знает об этом документе, который составлен весной, он случайно попадает к нам последним. Мы далеко стоим от партийной жизни, не имеем возможности активно участвовать в ней, нам его приносит какой-то человек, который не принадлежит к правым, я, например, никогда не думал, что Стэн принадлежит к правым. Но, здесь я повторяю, почему я так возмущен неточным докладом т. Ярославского. Ведь он знает, ему говорил Зиновьев, что когда я возвращал эту бумагу Зиновьеву и уезжал на вокзал, я сказал: «Хотя это было весной, хотя это старая контрреволюционная дребедень, но надо еще раз возвратиться к этому и обратиться к секретарям ЦК, сказать, что мы читали эту бумагу, что эта бумага нас возмутила, что мы еще раз должны обратиться с вопросом к ним, когда же нам дадут возможность политически участвовать в жизни партии, доверие которой мы стараемся заслужить уже в течение 5 лет». И тов. Зиновьев докладывал Ярославскому, что он позвонил т. Кагановичу, звонил три раза и секретарь т. Кагановича подтвердил это.

Как же после этого можно сделать доклад на такую острую тему и умолчать о том, что т. Зиновьев звонил т. Кагановичу в течение нескольких раз? Когда мы расстались, я говорил: «Я уезжаю, ты остаешься. Все знают, что мы живем вместе и нам притворяться, что мы друг с другом не разговариваем, просто смешно. Возьми эту бумажку, попроси свидания у т. Кагановича и скажи ему, что наше положение таково, что дальше терпеть невозможно. Ты сидишь на каком-то ГУСе, я сижу в Главконцескоме, в котором нет ни одной концессии». Ведь дело доходит до того, что когда я просил у райкома сделать доклад на 1-е мая у себя в Главконцескоме – мне не дали. После этого на нас липнут всякие дела, и вот меня вызывают сюда и оказывается, что я в компании с Рютиным и проч[ими], черт знает с кем, с такими людьми, против которых я боролся всеми силами своей души даже тогда, когда они представляли политическую силу в партии. А теперь я вдруг оказался вместе с ними. И т. Ярославский в такой ответственный момент обошел этот вопрос молчанием. Ведь мы, старые ваши товарищи, 30 лет вместе работали. И если у вас есть данные сказать что-либо в нашу пользу, кто же должен это сказать, как не вы? Это факт, что когда мы расставались, я говорил остающемуся т. Зиновьеву о том, что необходимо позвонить т. Кагановичу и попросить у него политического разговора на основании этого документа. Было это или нет? Три раза звонил т. Зиновьев. Секретарь т. Кагановича подтверждает это. Сам т. Каганович говорит, что ему секретарь передавал о том, что звонил т. Зиновьев, но он был занят и принять не мог. Тогда какое обвинение остается? Что мы формально не написали письма т. Кагановичу, что мы не обратились официально к т. Ярославскому о том, что сегодня приходил ко мне Стэн и показывал подпольную старую листовку.

ЯРОСЛАВСКИЙ. Не обязательно было звонить т. Кагановичу, вы могли написать Кагановичу, вы же очень грамотные люди.

КАМЕНЕВ. Да, конечно, мы грамотные люди. А почему такой грамотный человек, как т. Ярославский, умолчал в своем докладе и ни слова не сказал по этому вопросу?

Что же остается от настоящего обвинения? Да, мы читали эту штуковину, мы знали, что появилась готовая листовка, которая распространялась по городу, и мы сказали, что это контрреволюционная дребедень, а откуда эта контрреволюция идет, справа или слева, мы ошиблись, потому что отстали. Потом убедились, что это идет от правых. С нами ничего общего не имеет. Что же остается? Формальное нарушение? Обвинение в том, что я не пришел к т. Ярославскому и не рассказал ему эту историю? Вот это обвинение. Хорошо, я его принимаю. Я сделал упущение, что ограничился только тем, что хотел поговорить с т. Кагановичем, в то время как должен был написать официальное заявление в ЦКК. Что же, товарищи, за это вы будете меня исключать? По этому вы будете судить о том, что я не хочу работать в партии или, что я хочу работать в партии, или что я хочу помогать контрреволюции, что я террорист, что я за восстание и черт знает, что такое. Разве это есть основание для исключения? Я считаю, что это будет неслыханно.

Я повторяю, мы пережили этот момент, вы нас исключали, партия нас исключала. Это было результатом борьбы против партии, против ее руководства, против определенной политической линии. Это была резкая мера, оправданная нашим поведением, мы выступали тогда против партии.

Прямо никаких выступлений не было, разногласия с партией нет, ни одного движения за последние годы против партии я не сделал, а вы знаете, что я не такого типа человек, что, если бы у меня было желание выступать против, я бы сидел и молчал. Я считал политическим долгом признать свою ошибку и считаю теперь, что было бы преступлением помогать кому-нибудь. Вы знаете, что я систематически воздерживаюсь от всякой беседы, от всякого разговора с элементами, связанными с оппозицией, я почти никого не вижу, ни с кем не разговариваю, у меня нет никаких отношений с лицами, относящимися к прошлому.

РУДЗУТАК. А вот этот ответ насчет доноса, что вы не хотите быть доносчиком?

КАМЕНЕВ. Я этого не говорил. Я сказал тов. Ярославскому, что неужели единственная форма моего общения с руководящими людьми должна заключаться в том, что я должен сообщать о тех случайных разговорах-сплетнях или прокламациях, которые ко мне должны попасть.

РОЙЗЕНМАН. Прокламацию принес член партии и эта прокламация говорит о свержении советской власти. Это не обычная прокламация – там написано о свержении советской власти и диктатуры пролетариата. Это вы должны, тов[арищ] коммунист, сказать об этом и принять меры.

КАМЕНЕВ. Какие меры?

РОЙЗЕНМАН. Вы должны позвонить в ОГПУ.

ПЕТЕРС. Что имеете контрреволюционный документ.

КАМЕНЕВ. Я был убежден, что ОГПУ лучше меня знает.

СОЛЬЦ. Стэн пришел с контрреволюционной прокламацией, а вы знаете, какова была роль ваша в партии. Если он приходит к Зиновьеву, а Зиновьев считает долгом позвать вас сюда, почему он не позвал никого из нас, а пришел к вам? Очевидно, были надежды на вас, была надежда связаться с вами. Это так не бывает, что вы где-то встретились, читали, он пришел к вам на квартиру.

РУДЗУТАК. Тов. Сольц, я вас запишу.

КАМЕНЕВ. Доложить куда следует нужно, но я отрицаю, что это была какая-то связь. Если принесли прокламацию, это не значит, что с вами устанавливают связь. Я признаю ошибку, что я не позвонил ОГПУ. Ну, хорошо, может быть, надо было позвонить в ОГПУ, так что же, вы считаете, что надо исключить из партии, что я прочел контрреволюционную прокламацию, она меня не могла удивить, ни ОГПУ удивить не могла.

РУДЗУТАК. Кто еще просит слова? Тов. Угланов.

УГЛАНОВ. Я тов. Ярославскому показывал, что ко мне в начале августа, примерно, заходил Галкин и приглашал на собрание, хотели собраться несколько человек. Я тов. Ярославскому сказал и написал, что я решительным образом отказываюсь и вам не советую собираться. Я говорил тогда совершенно честно, исходил и исхожу из определенной точки зрения, которая у меня есть. После XVI съезда партии я ни в какой драке, ни в какой политической сделке ни с кем не был, ни с кем не входил, не разговаривал. И, исходя из того, что совершенно более или менее ясно представляю обстановку, которую переживает партия и страна, считаю совершенно вредным затевать какие-либо драки. Исходя из этого, решительно отказался и заявил, что и вам не советую, что это, ребята, гибельная штука. Я говорю по совести, я не придавал особенного значения, что это все в такую форму выльется.

Я знал, мне говорили две-три фамилии – Галкин, Рютин и Каюров, и не помню, говорили ли что-нибудь об Иванове. Я не придавал этому значения, не думал, что это может вылиться в такую авантюру. В начале сентября он явился ко мне с листовкой, я сразу сказал: «Вы, ребята, не дело затеяли», взял ее, прочитал и сразу ушел. Затем он опять ко мне занес прокламацию, я вернул ее через два дня и сказал, что не согласен и сказал: «Ты ее запрячь и никому не показывай». Признаю, что, конечно, поскольку это документ из ряда вон выходящий, и я за 25 лет пребывания в партии видел много видов политической борьбы и внутрипартийной борьбы, но должен заявить, что такой авантюристической по существу дела бумаги, документа, мысли, которая, по существу говоря, призывает к мелко-буржуазному бунту против партии, к контрреволюционному бунту против партии, таких документов я не видел. Признаю, что у меня логика такая, что я обязан был сообщить парторганизации о наличии такого документа, о том, что он есть.

Товарищи могут задавать мне вопросы. Я уже писал т. Ярославскому, что признаю, что совершил ошибку, за которую меня могут исключить из партии… (плачет).

ЗИНОВЬЕВ. Товарищи, я предполагал, что все читали те показания, о которых я говорил тов. Ярославскому. Но я боюсь, что этого нет, судя по его докладу. Так как дело обстоит слишком серьезно, я должен кое-что из моего разговора с т. Ярославским повторить.

Например, выходило по тону доклада т. Ярославского, что я делал ему вызывающие заявления вроде того, что я считаю себя вправе не сообщать в соответствующие органы, что я вроде считал, что ЦК не обязательно должен знать, что я считаю, что никаких обязательств не нарушил и т.д. Товарищи, мое положение перед вами не такое легкое и что едва ли его нужно отяжелять. Ничего подобного. Никаких вызывающих заявлений с моей стороны не было и нет.

Когда т. Ярославский говорил: «Ты читал такую вещь», я говорил, что «в том факте, что я читал, я не вижу вреда: я читаю всякую белогвардейщину 25-30 лет. В этом вреда я не вижу». Я признавал и признаю, что я должен был об этом сообщить партийной организации. Я говорил: «Если бы у меня на момент было сомнение, что данный документ неизвестен, я, конечно, сообщил бы. Данное мое заявление сводится к тому, что я не говорил с т. Ярославским с каким-нибудь вызовом, бахвальством, я не говорил, что «я не нарушал этим решений партии», что «я не обязан сообщать ЦК», а я старался конкретно представить, как было дело. Конечно, этот вопрос может на всех на вас произвести нежелательное впечатление. Я должен здесь сказать, что я объяснял т. Ярославскому суть дела. Стэна все вы знаете, я никогда не считал его правым, не знаю, как сейчас, думаю, что никакого активного участия в каком-либо писании он не принимал. Одним словом, я говорил, что легче про себя сказать, чем про другого, тем более, находящегося в таком положении, в каком положении находится Стэн. Чего я хочу сейчас? Чтобы была соблюдена пропорция того, что было. Я считаю еще раз необходимым перед вами воспроизвести это во всей подробности, как это было. Вот вам пример с документом, который я прочитал, он вроде [много] загадок передо мной ставил: «Какая, по-вашему, группа составила этот документ?». По-моему, писали троцкисты. Он указал на теорию равновесия, я же ему в ответ на это говорил о том, что это может написать любой профессор, а по бешенству тона, по яркости контрреволюционной сущности этот документ может быть группы, испытанной в этом отношении. Он говорит: «А я думаю, что это писали правые». Я ему объяснял слово за словом все то, что он мне говорил. В частности, он читал мою фразу. «Может быть, – спрашивает меня т. Ярославский, – говорил он вам об участниках бухаринской школы, об участниках углановской школы?»

ЯРОСЛАВСКИЙ. Углановского окружения.

ЗИНОВЬЕВ. Насчет углановского окружения, как я пытался его понять. Он говорит: «Вот вы привыкли к старым троцкистам, а есть другие, вот есть районщики в бытность Угланова, учащаяся молодежь, которая вот созрела до этой штуки». Через два дня была принесена платформа. Он говорит мне: «Вот вам комментарии, из которых вы увидите, что это – правая платформа». Опять т. Ярославский сказал, что я по памяти ему изложил все, что я запомнил из этой платформы. Я не знаю, имеется ли она у вас, если не имеется, это очень плохо.

ЯРОСЛАВСКИЙ. Благодаря вот этому и не имеется.

ЗИНОВЬЕВ. Доходил до меня слух, что эта платформа была в «Социалистическом вестнике» напечатана. Если это так, то это еще раз подтверждает, что дело идет о документе, писанном несколько месяцев тому назад. Я приводил содержание, цифры об угле, все эти цифры весенние. Там вообще масса цифр. И там нет ни одного факта, идущего дальше весны. Приводятся цифры нашего весеннего сева для критики наших неудач, вообще по всему документу видно, что этот документ писан несколько месяцев тому назад, и я предполагал, что этот документ известен в ЦК и ЦКК, и ЦК и ЦКК знали об этом документе.

Затем, там есть целый ряд мест, которые действительно показали мне сразу, что дело идет о правом документе. Целая глава посвящена тому, что кулак не существует с 1928 г., т.е. с тех пор, когда стали прибегать к чрезвычайным мерам, сказано, что кулака в природе вовсе нет. В документе говорится, что единственно правильными были решения XV съезда. Следует выписка директив, составленных по первой пятилетке. Авторы извиняются, что они приводят длинную цитату и добавляют, что считают это решение совершенно правильным, и беда в том, что оно нарушается. Ясно, что такой вещи троцкисты писать не могли. Там имеется прямая критика оппозиционной платформы 25 и 27 гг. Говорится, что эта оппозиция носила утопический реакционный характер’¹. Вместе с тем имеется прямое восхваление нового курса Троцкого и т.д. Наконец, идет разбор поименно б[ывших] членов Политбюро с ругательствами по адресу моему, Каменева, Бухарина и т.д. Там есть специальная глава, в которой говорится, что распространено мнение о том, что эти люди должны возглавить борьбу, будто бы это иллюзия, это капитулянты, которые деморализовали все и т.д.

Вот как составлен этот документ. По прочтении этого документа для меня стало совершенно ясно, что дело идет о правом документе, ибо некоторые фразы из обоих документов повторяются, после чего и произошел тот разговор, о котором говорил Каменев. Я действительно условился с ним, что обращусь к Кагановичу с политической оценкой. Мне казалось, что ЦКК и ГПУ свое дело сделают сами, помимо нас, и если бы меня стали спрашивать, что я, конечно, ни на одну минуту не стал бы что-либо отрицать или скрывать, кто мне дал этот документ. Мне казалось, что этот документ является каким-то симптомом на фоне тех больших трудностей, которые у нас сейчас имеются. Появление такого ярко контрреволюционного документа, исходящего из правых кругов, иначе оценить нельзя было.

Почему я хотел обратиться к Кагановичу? Потому что мне казалось, что к нему я доберусь скорее, ибо когда полтора года тому назад мне удалось по вопросу о своей работе говорить с т. Сталиным, он мне сказал, что ему некогда и почему я не обращаюсь к Кагановичу. С тех пор я стал обращаться к Кагановичу и обращался три раза. Накануне пленума я также звонил к Кагановичу и добился к его помощнику – Черняку, который обещал мне по телефону, что он доложит Кагановичу, но после, так как сейчас Каганович готовится к пленуму. Я ему сказал, что у меня сведения о том, что пленум откладывается и на это получил ответ, что мои сведения неверны и что пленум не откладывается, а когда пленум кончится, он обещал мне передать ответ Кагановича. Следовательно, то, что говорил т. Ярославский в этом отношении в своем докладе, неверно. Все то, что я предпринимал, я думал, что в разговоре скажу Кагановичу, что вот какая политическая история, как я ее оцениваю и нельзя ли дать мне возможность показать на деле, что я против этого документа.

Возникает вполне законный вопрос у товарищей, здесь сидящих, почему я не пришел к кому-либо из вас и не принес этого документа. Но если вы захотите в этот вопрос объективно вдуматься, то он-то и даст вам ответ на ту несчастливую ситуацию, которая создалась для нас. Почему такой человек, как Стэн, которого мы не считали никогда контрреволюционером, мы лишь считали, что он имеет кое-какие заскоки в своей философии, в своих левацких уклонах, но считали его человеком, преданным рабочему классу и партии, почему же он, получивши документ, не идет к Сольцу, Ярославскому, Кривову или к кому-либо из вас, а почему он мне его показывает? Не потому ли, что он рассчитывает, что у меня будет желание поддержать эти лозунги, что я непременно примусь доказывать, что кулака нет, одним словом, что я буду его поддерживать и буду поддерживать все то, что там написано. Конечно, нет. Вы в это сами не верите, товарищи, и я не допускаю, что хотя один товарищ из здесь присутствующих допустил, что я по существу поддерживаю этот документ. А почему же произошло? Потому, что он знает меня как старого политического работника, знает, что я не потерял политический интерес, знает, что меня не может не интересовать то, что происходит около партии, внутри партии и т.д. Именно потому, что я в стороне, и он знает, что у меня политический интерес есть. И вот он говорит: «Видел новинку?» Если бы у нас было нормальное положение, чтобы я мог с вами видеться не только на такого рода заседаниях, а мог бы на завтра, встретясь, сказать: «Видел ты эту штуку?» Вот чем объясняется и появление таких людей как Стэн у меня, показ таких документов и т.д. Если вы хотите формально поставить дело, что читал, читал и не заявил, не заявил…

ШКИРЯТОВ. Вы, кажется, член коллегии Наркомпроса?

ЗИНОВЬЕВ. Да.

ШКИРЯТОВ. Значит, вы встречаете людей.

ЗИНОВЬЕВ. Я не говорю, что я физически не встречаю. Я говорю о моем положении в партии и вдуматься в мое положение, мне кажется. Ваша обязанность, мне кажется, что вовсе не ваша задача закрыть глаза на это положение, а ваша задача, которую вы призваны решить, заключается в том, чтобы вдуматься в ту обстановку, которая [вокруг] меня [сложилась].

Здесь перечисляется целый ряд лиц, минимум двадцать имен. Вы мне поверите, что я ни одного из них не знаю. Я знаю, конечно, Рютина, которого видел пять лет тому назад, никаких связей у меня не было и быть не могло. Почти все остальные фамилии мне неизвестны. Старого Каюрова я знаю, молодого Каюрова не знал никогда и в глаза не видел. Все остальные фамилии ничего не говорят. Конечно, Слепкова и Марецкого я знаю, я с ними не раскланиваюсь с 1924 г. К остальному же списку никогда не имел никакого отношения, они никогда не были героями моего романа, я их никогда не видел нигде, и они не могли питать ко мне нежных политических чувств. Вот в чем основа. Двадцать или больше имен, которых я никогда не знал. Может ли прийти в голову, что я могу сочувствовать их настроениям, лозунгам, их линии и могу ли я найти с ними общий язык?

Все, что ведет ко мне – это Стэн. Рохкина я тоже знаю. Я его знал в городе Берне во время войны. Он был бундовцем, библиотекарем студенческой библиотеки и снабжал меня книжками. Никаких отношений я с ним не поддерживал. Раз, другой видел его в институте, когда работал там года два назад при Рязанове. Стэн действительно бывал у меня. Он живет близко. Стэн – человек, с которым интересно поговорить. Он человек знающий. Я его считал честным человеком. Ни о каких фракциях никогда не говорил. Я его считал одиночкой в философии, главным образом, который кое-чем недоволен и т.д. Вот все, что ведет ко мне. Тов. Ярославский говорил, что неужели вы думаете, что они приносили эту вещь для удовлетворения любопытства; вероятно, не так; они хотели прощупать, что вы думаете на этот счет. Допустим, что это так, допустим такую версию, что они стали на этот путь; ну, а что же они прощупали? Какое-нибудь сочувствие этой вещи, какую-нибудь поддержку этой вещи, хотя бы косвенное, какой-нибудь хотя [бы] малейший шаг навстречу? Этого никто из вас не может утверждать и не будет утверждать, а если бы утверждал, это было бы абсолютно несправедливо и неверно. Потому что вы знаете, какие идеи были у меня, ошибочные идеи, какие ошибки я признал, и меня в этом направлении никогда не обвиняли и никогда не будут обвинять. Вы знаете, что я был один из тех, кто написал статью и манифест о кулацкой партии. Некоторых, названных сегодня (я называл) здесь – струвятами в письме, которое случайно попало к вам. Вы прекрасно знаете, что абсолютно ничего общего с этим кругом идей я не имею.

Хорошо, они прощупывали, но что же они прощупывали и что вы прощупываете? Что я неправильно поступил, не сообщив об этом? Я беру на себя обязанность, что в любой момент, если услышу о чем-нибудь подобном, я буду немедленно сообщать не только по линии политической, но и по линии карательных органов. Беру эту обязанность на себя всерьез.

Ну, а политически, что прощупывали? Утверждает ли, думает ли кто-нибудь из вас, что я могу иметь к этим вещам какое-либо сочувственное отношение? Все-таки есть среди вас люди, которые знают меня не первый год. Вы можете меня щадить, если я сделал ошибку, но вы не имеете основания валить на меня того, чего не могло и не может быть. Может ли кто-нибудь из вас утверждать, что я имею общее с этим кругом идей? Нет, не может. Может ли кто-нибудь утверждать о моем знакомстве с этим основным списком, здесь приведенным? Даже не видел этих людей, да и не мог видеть. Поэтому товарищи, если вы говорите о том, что меня надо прощупать, так берите это в таком виде, как есть на самом деле.

Они прощупали, но что они прощупали? Вы же прощупали то, что я не сообщил немедленно карательным органам, не сразу поддавшись чувству, которое вам понятно, поддавшись тому неправильному чувству, которое у меня было, и не сказал об этом сразу. Потом я все это рассказал. Затем, перед вами достаточно ясно обстановка, как было с Кагановичем. Если вы захотите быть объективными, а не наваливать на меня того, чего нет, вы должны будете сказать, что это за прощупывание. Не могли вы и не можете прощупать тут мое сочувствие к этим вещам, к этой группе, к этим методам, к этим людям, к этим лозунгам. Этого вы не можете прощупать.

Тов. Ярославский меня спрашивал о разногласиях с партией за последнее время. Я дал на этот счет подробный ответ, вы можете это прочитать. Но вы знаете, что меня раньше обвиняли не в этом. Вы знаете, что меня обвиняли в горячности, что я выскочил раньше всех, неправильно напишу и т.д. И когда были эти разногласия, я выступал с ними. Если бы они у меня сейчас были, то я, конечно, в той или иной форме с ними бы выступил. Но у меня их нет и я в течение этих 5 лет с того момента, как мы попали в такое положение, всякий раз, когда имел возможность беседовать с руководящими товарищами, я говорил: «Дайте мне возможность на деле показать мою преданность партии». Я не могу этого показать в Центросоюзе или ГУСе не потому, что я считаю эти учреждения плохими и неважными. Они, конечно, очень важные и нужные. Но вы сами знаете, что я, будучи в Центросоюзе или ГУСе, не могу доказать этого. Если бы мне дали возможность выступать хотя бы на рабочих собраниях по поводу этой листовки и подобным другим моментам, я бы смог это доказать. Я могу это доказать, если вы дадите мне возможность скромного участия в политической жизни. В Центросоюзе и ГУСе я не могу этого доказать и, как видите, не доказал. Конечно, это не ваша вина, а моя беда, что мне не удалось убедить товарищей, чтобы они дали мне эту возможность. Но вы должны взять этот случай как он есть.

Я говорю, что у меня нет этих разногласий. Я готов в любой момент, в самой трудной обстановке показать линию как она есть, с ее успехами и неуспехами, поскольку на тех или других участках есть трудности. Я готов ее защищать, как всякий член партии, не хуже его. Я заявляю, что был убежден в том, что это документ весенний, и вы это знаете.

Я вам говорю совершенно определенно и ясно, что три раза звонил тов. Кагановичу, вы это можете проверить, и собирался говорить с ним о политической стороне этого дела. Никаких вызывающих заявлений я не сделал и определенно заявляю, что в дальнейшем буду сообщать немедленно карательным органам и контрольным комиссиям о таких вещах аналогичного характера. Я вам говорю, товарищи, не делайте этого шага, какой здесь намечается. Я его не заслужил. Я не чувствую себя в этом отношении виновным, я чувствую полную возможность работать для партии, под руководством Центрального Комитета, но не связывайте меня с такой группой, с которой я не имел и не имею никакого отношения. Какое бы постановление не было, я не буду бороться с Центральным Комитетом, мне достаточно того, что было. Я заявляю это совершенно определенно и категорически. Единственная связь была – это со Стэном, вы должны взять индивидуально, вы ясно видите. Если говорите – прощупывали, вы ясно видите, что прощупывали. Если вы возьмете во внимание всю обстановку, я не хочу, чтобы с меня не взыскивали, как с любого члена партии, но если взять этот случай индивидуально, взять в связи с более отдаленным прошлым, конечно, в основном по моей вине, но если посмотреть, как она складывалась, понять, как такую штуку принесли, и не думать так, что раз принесли – ты солидарен, ты виновен, что не помог раскрыть и т.д. Вот все, что могу сказать.

СТАСОВА. Тов. Рудзутак, можно тов. Зиновьеву вопрос задать?

РУДЗУТАК. Пожалуйста.

СТАСОВА. Тов. Зиновьев, меня интересует, неужели перед вами не встал вопрос, откуда Стэн получил эти документы, неужели не было желания попытаться сказать: пошли это к черту, если ты нам даешь, ты и другим можешь давать. Неужели этот вопрос перед вами не стоял?

ЗИНОВЬЕВ. Я излагал в своих переговорах с тов. Ярославским, записано; я его спросил, откуда такая паскудная вещь к вам попала, он на это отвечал: «Мне дал один парнишка, вроде либерала, который сам по себе не показателен, вроде почтальона, которому дал старый член партии». Я не говорил, что, действительно, он будет распространять его, я не подозревал этого. Что он мне дал, я в этом не видел распространения. Распространял ли он или нет – я не говорил тов. Ярославскому, кажется, он не говорил, что распространял. Вот что он ответил. Потом я узнал, что парнишкой был Рохкин, но мне и в голову не приходило, что он кому-нибудь его понесет. Едва ли вы можете характеризовать как распространение – то, что он дал мне прочитать этот документ. Вот как я ставил этот вопрос Стэну. Конечно, вы можете взять индивидуально, если он был распространителем и т.д., тогда я бы сказал, что я ошибся в нем, но я не слышал этого, я в этом убежден.

РУДЗУТАК. Кто просит слова? Тов. Равич-Черкасский.

РАВИЧ-ЧЕРКАССКИЙ. Товарищи, среди прочих фамилий, которые здесь упоминались, есть и моя фамилия. Мне приписывается чтение этих документов и распространение этих документов. Вот, разрешите мне сказать по этому поводу несколько слов. Как было дело? Я жил летом, в августе, на даче за городом. Туда приехал Рохкин, человек, которого я очень хорошо и давно знаю по совместной работе на Украине. Мы с ним вместе работали в Институте марксизма, он был ректором и проректором. Он приехал на дачу, очевидно, не ко мне, потому что он пришел ко мне, как будто от кого-то, зашел он ко мне, я его слегка подкормил, и потом мы пошли в лес гулять. Он в беседе и говорит: «Ты знаешь, очевидно, в связи с затруднениями правые зашевелились». Я говорил: «Откуда это видно?» Он говорит: «Они выпустили очень резкий документ». Я говорю: «Какого характера?», он говорит: «Я тебе могу дать его почитать». Но он мне сразу его не дал, а принес через пару часов перед тем, как уехать в город. Он вернулся с документом и говорит: «Завтра, – а это было в выходной день, – ты мне его обязательно привези». Я документ взял и прочитал. Я уже говорил тов. Ярославскому, что меня поразило то, что с первого взгляда, прежде чем я приступил к чтению, меня поразило то, что этот документ был не для распространения, а документ, на котором есть зачеркнутые места, на полях написано, очерчено, сверху и между строк отчеркнуто синим карандашом и т.д. Во всяком случае, для меня было ясно, что этот документ не для распространения, а может быть какой-то уникум и, может быть, правильно выразился тов. Ярославский, что этот документ был дан мне на прочтение в период формирования, в период его изготовления. Я прочитал этот документ и назавтра поехал в город. Заехал домой и позвонил Рохкину на службу и говорю: «Документ я привез, я его тебе привезу». Он говорит: «Ты документ можешь уничтожить, он мне не нужен». Что я и сделал с ним, как по его распоряжению, т.е. по распоряжению человека, который мне его вручил. (КРИВОВ. Как доверитель.) Вот почему меня поразило, когда тов. Ярославский мне сообщил, что я давал его читать кому-либо. Особенно меня поразило, что среди лиц, названных мне, одна фамилия, я с полной искренностью и с полной ответственностью за свои слова со всеми вытекающими отсюда для меня тяжелыми последствиями говорю, что в первый раз в жизни я видел этого человека, который там назван 29 сентября. Я видел его в первый раз в жизни. Фамилию его я слышал раньше, как, вероятно, многие из нас. Но я его лично не видел и 29 сентября попал к нему случайно в ГИЗ, к товарищу […], заведующему ГИХЛ, он направил меня к этому человеку. Я впервые увидел лицо этого человека. Это Кавтарадзе, один из грузинских уклонистов. Вот этот Кавтарадзе, которого я впервые увидел, это меня поразило, что среди лиц, которым я раздавал этот документ, было то лицо, о котором я понятия не имел.

Несмотря на все это, за мною остается грех, политическое преступление, что я не сигнализировал, что я не пошел в ЦКК, что я не сигнализировал об опасности. И я, задавая себе вопрос, чем объясняется, что я никогда за 26 лет своего пребывания в партии, я, не привлекавшийся к оппозиционным делам, чем объясняется, что я этот документ не понес, а если даже не понес, то без документа не пошел к тов. Ярославскому, или кому-либо другому из членов ЦКК и не сообщил им, что такой документ гуляет? Еще одна маленькая подробность. Я, товарищи, утверждаю, что на том экземпляре, который я читал, не было никакой подписи, как тут говорят, «Всесоюзная партия большевиков-ленинцев», и вообще этот документ был без подписи, страшно перечеркнутый и перемаранный документ. Когда я задаю вопрос – почему же я не пошел, чем объясняется это явление – я считаю, что я совершил политическое преступление в том, что я не подал сигнализацию об угрожающей опасности партии, о возможности распространения этого документа, о существовании той организации, которая его создала. Я, товарищи, заявляю, что все это я могу объяснить тем, что, с одной стороны, этот документ мне казался (я подтверждаю, что Рохкин мой старый товарищ, я часто с ним встречался) каким-то уник[ум]ом, попавшим в руки Рохкина…

ГОЛОС. А вы поинтересовались у старого товарища, как он достал этот документ?

РАВИЧ-ЧЕРКАССКИЙ. Я расскажу вам, как я поинтересовался. Когда я уничтожил этот документ, я пришел к Рохкину и спросил у него, что это за документ. Он сказал мне, что документ этот вредный, контрреволюционный, антипартийный, антиленинский, он исходит из каких-то правых групп, причем, он мне не сказал…

СОЛЬЦ. Почему он специально вам дал этот документ?

РАВИЧ-ЧЕРКАССКИЙ. Я считаю потому, что я являюсь его близким товарищем.

МЕЛЬНИЧАНСКИЙ⁶². Очевидно, все же он не всем близким знакомым так доверяет.

СОЛЬЦ. Очевидно, он таким близким знакомым – человекам 50 раздал его.

РАВИЧ-ЧЕРКАССКИЙ. Вот, товарищи, вторая причина, которая усугубила мое преступление, заключается [она] в том, очевидно, [что] я мало политически активный человек, я застрял и нахожусь на научной работе и до меня, очевидно, не дошло то, о чем мне сказал т. Ярославский. Вот я хочу обратить внимание вот на такую вещь: когда т. Ярославский спросил меня о документе, – меня сразу поражает, что Каменев говорил о том, что это взбесившиеся троцкисты, – представьте, у меня создавалось такое впечатление, что такой документ не мог исходить от троцкистов: я не обратил внимания на то место, которое до меня каким-то образом не дошло, а я обратил внимание именно на такое место, где сказано вот о чем – пишется документ у нас в период обостреннейшей классовой борьбы, а там пишется, что они признают классовую борьбу вообще, но в данный момент они классовой борьбы не признают. Меня поразило и другое, что в этом документе требуется роспуск колхозов. Я когда слегка поговорил с Рохкиным об этом, я ему говорил таким образом: роспуск колхозов, – что это значит? В декретном порядке? Это значит, что если даже на данный момент было принуждение в части колхозов, что, во всяком случае, путем естественного социалистического строительства в сельскохозяйственном секторе, распустить в данный момент в декретном порядке колхозы – это, значит, разогнать насильственно ту часть колхозов, которая безусловно сложилась естественным путем социалистического развития.

Тов. Ярославский обратил мое внимание на то место в документе, на которое я в достаточной степени не обращал внимания, а именно, что есть призыв к насильственному свержению советской власти. Я должен сказать, товарищи, я очень слабо помню то место, где говорится о насильственном свержении советской власти.

Таким образом, я заявляю еще раз, товарищи, что я никогда до сих пор ни за какие преступления против партии не привлекался. Я совершил преступление перед партией, но я прошу, товарищи, помнить, что несмотря на то, что я политически недостаточно активный человек, все же моя жизнь тесно сплелась с жизнью партии. И я прошу, товарищи, когда вы будете обсуждать этот вопрос, помнить об этом обстоятельстве. Если вы поставите меня вне рядов партии, то это, безусловно, будет незаслуженно, так как я никогда ни в каких группировках, ни в каких оппозициях не состоял и никаких уклонов в своей партийной работе не имел.

ЗАМЯТИНА. Я прошу слово.

РУДЗУТАК. Пожалуйста, с какого года вы член партии?

ЗАМЯТИНА. С 1920 года. Я печатала этот материал, и я сознаю, что совершила большую ошибку и заслуживаю немалого наказания от партии. (РУДЗУТАК: Понимали ли вы содержание этого документа, когда вы его печатали?). Да, понимала. Каким образом этот материал попал ко мне? Дело обстояло так: в конце апреля месяца мой муж рассказал мне, что он встретился с Рютиным и что он просил его зайти. На это я ему ответила, что с Рютиным следует быть поосторожнее, так как с ним уже была какая-то история и не стоит ввязываться в это дело. Я не поинтересовалась, о чем муж говорил с Рютиным, но он лишь мне сказал, что Рютин просил перепечатать небольшой материал. Я не имела понятия, что это за материал, и меньше всего я думала, что он будет носить контрреволюционный характер, предполагала, что это какой-либо материал служебного характера. В начале мая, когда мне был передан этот материал (РУДЗУТАК. Кем?). Лично Рютиным. Я сразу не могла приступить к его печатанию, так как получила лишь частицу и не могла разобраться в этом материале, но все же когда я стала печатать его, я понимала, что этот материал не особо приятный и, познакомившись с ним, я сказала мужу, что эта история мне не нравится, что это материал ни уму, ни сердцу ничего не дает, в нем говорятся какие-то глупости. Я понимала, что в этом документе сеть какие-то недостатки, но, конечно, целиком его смысл не поняла. Я лишь сказала, что не стоит заниматься этой историей. Моя глупость заключалась в том, что я не сообщила сразу об этом документе, но я с ним по существу не была согласна. Я признаю, что совершила большую глупость, напечатав этот документ, и партия должна меня судить. (РУДЗУТАК. Сколько экземпляров этого документа вы печатали?). Меня просили напечатать 7 экземпляров, но я начала печатать восемь, имея в виду восьмой экземпляр для себя, с целью передать этот материал куда следует. Но в 8 экземплярах я напечатала лишь несколько страниц, и так как восьмой экземпляр выходил очень слепо, его нельзя было читать, я его уничтожила. Вот все, что я могу сказать. Я не могу отрицать своей вины перед партией.

РОЙЗЕНМАН. А куда вы бросали бумагу?

ЗАМЯТИНА. Копировальную бумагу я сразу же уничтожала.

РУДЗУТАК. После печатания никому не давали прочитать?

ЗАМЯТИНА. Нет, никому.

РУДЗУТАК. Лугового знаете?

ЗАМЯТИНА. Нет.

РУДЗУТАК. А Кавтарадзе, Козловского?

ЗАМЯТИНА. Не знаю, я знаю только Галкина и Рютина, потому, что я работала в райкоме. Больше никого не знаю.

БАЛИЦКИЙ. А Иванова вы знаете?

ЗАМЯТИНА. Да, знаю.

РУДЗУТАК. А Рохкина знаете?

ЗАМЯТИНА. Нет, не знаю.

РОЙЗЕНМАН. Вы читали там: «Долой всех», и что же вы думали?

ЗАМЯТИНА. Это мое легкомыслие, моя глупость.

РОЙЗЕНМАН. Это величайшее преступление, в котором вы соучастница. РУДЗУТАК. Где вы работаете?

ЗАМЯТИНА. В Соцэкгизе.

РУДЗУТАК. Машинисткой?

ЗАМЯТИНА. Нет, заведующей общим отделом.

РУДЗУТАК. Слово имеет тов. Петерс.

ПЕТЕРС. Те члены Президиума, которые были на заседаниях, когда раньше разбиралось дело Зиновьева и Каменева, могут видеть, что большой разницы нет между теми выступлениями, которые были раньше и теми, которые есть теперь. Сейчас только тон ниже немного, но осталась та же неискренность, которая была, старание замазать это дело и не сказать партии, как было дело. Как получается? Чем Зиновьев и Каменев интересовались? Нашли какую-то древность и интересуются, какого она происхождения – правого или левого, это обсуждали, кто писал документ – троцкисты или правые, об этом была главная беседа. Кто же вам поверит. Что же вы думаете, мы дети? Мы тоже не первый день в партии и понимаем кое-что, кто же вам поверит в этом. Собрались люди и беседуют, какого происхождения этот старый документ – троцкистского или правого. Не так нужно объяснять перед ЦКК это самое дело, и никто такому объяснению не поверит. Характерно то, что вы рассказываете, что вы никому не могли передать, характерно то, что вы хотели идти к Кагановичу и рассказать, как было дело. Вы хотели сказать, вот видите этот документ, а нас от всего отстранили. Вы хотели связать себя с этим документом, что мы оторваны от политической жизни и т.д. Разве, если бы Зиновьев и Каменев искренне раскаялись перед партией, искренне хотели войти в доверие всей партии, разве не было людей, кроме Кагановича и Сталина, которые чрезвычайно заняты миллионами дел. Разве не было десятка ответственных людей, к которым можно было обратиться и легко их добиться и сказать о таком возмутительном контрреволюционном деле? Если бы поняли, что это не раскопки, а действительно контрреволюционный документ, что надо раскрыть людей, которые этот документ распространяют, что они враги партии и явные контрреволюционеры, разве вы не могли прийти к кому угодно из руководящих товарищей – к Рудзутаку, Шкирятову, Ярославскому, разве вы не могли к ним обратиться? Что тут за объяснения, где тут искренность, дорогие товарищи, никакой, абсолютно. Вы могли прийти куда угодно, но главное – снова выставляете здесь свое я. А Зиновьев даже говорит: надо понять наше прошлое и вот эта самая связь. Что значит, надо понять ваше прошлое? Что, мы виноваты разве в том, что в X годовщину Октября устроили контрреволюционную демонстрацию, когда сюда к нам приехали тысячи иностранных рабочих, чтобы приветствовать наш рост, наши победы. Разве мы виноваты в том, что вы вместе с Троцким устроили эту контрреволюционную демонстрацию? И вы хотите, чтобы партия вам в первый день поверила и не держала вас на испытании. И правильно делает, что держит. Но смешно ссылаться, как это делает и один, и другой на то, что в этих рядах есть наши враги. Разве были у вас какие-нибудь более ярые враги, чем троцкисты, вспомните, как вы против них выступали, а потом обнялись с ними, вместе с портретом Троцкого на 4-м Доме выставляли свои собственные портреты. А сейчас вы лицемерно заявляете о том, как мы могли быть вместе, у нас с ними были разногласия. Ваша оппозиция тогда соединилась, все разногласия были забыты, и Троцкий, Зиновьев и Каменев и все оттенки были вместе. А сейчас выступаете здесь и говорите, как же мы могли быть с ними в одном месте. Не забывайте о том, что тогда у вас разногласий не существовало.

О чем это говорит? Это говорит о том, что вы еще не поняли существа дела, вы себя изображаете вождями по сегодняшний день, воображаете, что вы вожди, и только как вожди можете работать. Вы не можете работать на той работе, куда вас поставила партия, спокойно делать свою работу по-партийному, по-большевистски. На этой работе вы могли бы доказать, что вы искренне исправляете свои ошибки, что вы искренне их осознали, и таким путем заслужить доверие партии. Однако, вы так не можете работать, вы воображаете, что вы вожди, что вам не с кем говорить, кроме как с т. Сталиным или Кагановичем.

Я уже говорил, что даже не верю вам в том, что вы хотели идти к Кагановичу и рассказать ему об этом, ибо у вас были все возможности, не так вы это дело объясняете. И вот еще характерный момент, когда они выступали и сейчас выступают, и один и другой, не то, что они виноваты, что они читали контрреволюционный документ и никому об этом не сообщили, а опять Ярославский виноват. И один, и другой сообщают, что Ярославский неправильно передал, Ярославский исказил. Один и другой нападают на Ярославского, что он виноват в этом деле, что он исказил. Да что же тут исказить, товарищи, можно? Документ контрреволюционный вы читали? Читали. Партии сообщили? Не сообщили. Что же тут исказить? Тут ведь совершенно ясно, что нянчиться с вами, продолжать эту историю в то время, когда нас окружают такие элементы, которые готовы все сделать для того, чтобы повредить партии, вроде Рютина и т.д., и то, что вы с ними организационно не были связаны – это ничего не значит. Вы документ контрреволюционный читали. Если бы вы были искренними членами партии, если бы у вас действительно никакой злобы на партию не осталось, если бы вы искренне осознали свои ошибки, так ваша обязанность была прийти и рассказать партии об этом документе, а вы этого не сказали, не сказали об этом, самом таком злостном документе, ссылаясь на то, что партия, наверное, без вас это знала, что мы думали, что партия это без нас знала. Этому нет никакого оправдания. Поэтому для меня совершенно ясен вопрос. Что же вы думаете, столько лет вы пробыли вне партии, Политбюро виновато, что партия вам не верит? Помнит вся партия про ваше поведение и надо было по-большевистски, честно загладить свою вину, на деле показать свою преданность партии, а вы это не сделали и сегодня приходите со старыми разговорами. Поэтому я считаю, что надо серьезно подумать над этим делом.

РУДЗУТАК. Слово предоставляется тов. Антипову.

АНТИПОВ. Выступавшие здесь первые товарищи, и Угланов, и Зиновьев, и Каменев считают, что этот самый документ является контрреволюционным. Конечно, контрреволюционный. Если нам приходилось спорить и с троцкистами, и с зиновьевцами, и с правыми, то партии ясно, сегодня нам спорить-то не о чем – это не только контрреволюционный документ, это документ хуже контрреволюционного, потому что контрреволюционеров мы знаем, шкура их известна, а эти документы хуже, потому что писали их люди, которые носили партбилет, спорить с этими людьми нам не о чем.

Вот позвольте вас спросить, вы считали, что документ контрреволюционный. А когда вы поняли, сейчас или тогда, когда вы его читали? Если вы оценили, что он контрреволюционный тогда, когда читали, из этого надо было сделать вывод, я думаю, что вы не ребята, и когда к вам приносят такой документик, то приносят не для того, чтобы ваше любопытство удовлетворить – видите ли, новинку вам принесли, а для других целей. Вы не рядовой член партии и знаете, для чего это делается, как это делается, не нашему брату вас учить. Прекрасно знали, что раз из этого соответствующего вывода не сделали, значит, сочувствовали этому документу, иначе бы вы себя с этим документом не связывали бы.

Вот тут тов. Зиновьев выступил, что, видите ли, искренность его вот теперь всем известна, что он ничего общего с этой публикой не имеет. Неверно все это, неверно, и тов. Зиновьев сам себя, по существу, разоблачает. Вы говорили, что хотели пойти и рассказать Каменеву, а когда Ярославский вас вызвал, почему вы стали отпираться, что документ не читали, что со Стэном не говорили? Ну, знаете ли, это вас опровергает целиком, то, что вы здесь разводите. А вот вы звонили Кагановичу – хотим разговаривать. Может быть, вы Кагановичу звонили, может быть, и разговаривать хотели – это мы под сомнение брать не будем, но зачем звонили, хотели разговаривать, мы этого не знали.

ПЕТЕРС. Может быть, билет на пленум попросить?

АНТИПОВ. То, что тов. Ярославский не для любопытства вас вызвал поговорить, он является официальным лицом и, понятно, для чего вызвал, почему тогда вы начали крутить, значит, Кагановичу звонили не об этом и нас в заблуждение не вводите. Если бы у вас была искра возмущения этим документом, документом, нельзя сказать белогвардейским, это хуже. Как же можно было, когда вас вызывает человек, с которым вы уже не первый год знакомы и знаете, для чего он вас вызывал, начать хитрить и, когда вас уже приперли к стенке, начали рассказывать. Так или не так, но эти документы ваши, вы их писали, если же не писали, то об этом говорили и отрицать не можете.

Теперь ваша оценка этих документов. (Читает: «Считаю необходимым добавить следующее… » – до слов: «Я читаю любые белогвардейские документы»). Что же вы считаете нас дурачками, которые ничего не понимают и не могут сделать различия между белогвардейскими документами и документами, призывающими к восстанию против партии, написанными людьми, которые еще носят партбилет? Принимаете нас за дурачков, которые ни в чем не могут разобраться, или просто хитрите, мудрите и не даете ответа так, как нужно было дать, как следует расценивать этот документ? Поэтому, мне думается, что искренности здесь никакой нет. Он говорит: «Мог ли я поддерживать этот документ». Мы этого не знаем, у нас есть опыт партии, когда вы боролись против одних документов, а через короткий срок делали их знаменем борьбы против партии. Так это или нет? Так. Вы знаете, какое ваше положение в партии. Вы знаете, что если вы хотите говорить, надо говорить искренне, потому что неискренность ваша будет быстро расшифрована. Вы теперь на этом никого не возьмете. Мне думается, что когда в первый же день, когда начала выясняться история с документом, когда начинают путать – это ясно доказывает, что человек понял, куда это ведет, до чего может дойти дело, что приятного будет очень мало, поэтому и здесь начали путать. Теперь нас хотят взять тем, что они на особом положении. Если вы на особом положении, так надо показать, что все, что было раньше сделано против партии – теперь этого нет больше, а этот документ говорит об обратном. Поэтому я считаю, что выступления, которые здесь были и разбор всего дела, который проводился в ЦКК, показывают, что никакой искренности мы не имеем, а есть лишь стремление запутать, а поскольку не вышло, начали опираться на другое и получилось неважно.

Относительно тов. Угланова. Ему партия оказала очень большое доверие, поставив его на одну из тех работ, которая является для партии боевой. Партия ставила его потому, что считала, что те болезни, которыми он страдал, человек изжил, что сейчас он искренне работает в партии, а получилось, что доверие, которое было ему оказано, человек сразу же ликвидировал. Угланов больше всякого другого должен понять, что если к нему приходят эти люди, ясно, что приходят только для того, чтобы найти поддержку. Угланов, который, так сказать, недавно отказался от всех своих ошибок, дал обещание партии полностью исправиться и вести борьбу – в это дело влип. Здесь он уже менее старался выкручиваться и признавал, что он, действительно, совершил преступление. Но нельзя же каждый раз грешить и каяться, грешить и каяться. Надо же когда-нибудь конец этому делу.

Поэтому, мне думается, что эти товарищи знали, что это за документ, знали, зачем к ним идут, и сейчас то, что они рассказывали, никого ни в чем не убеждает.

Что касается последней группы, я не знаю, как можно объяснить: рассказывать нам так, точно действительно он какую-то научную диссертацию делает – документ такой-то, формат такой-то, написан так-то, это показывает, что мы имеем дело с такими людьми, которые и до сих пор не поняли свое преступление перед партией и, мне думается, что им не место в партии.

СТАСОВА. А какими чернилами там поправки написаны?

РУДЗУТАК. Слово имеет тов. Шкирятов.

ШКИРЯТОВ. Не знаю, как на других, но на меня выступление тт. Зиновьева и Каменева произвело такое впечатление, что они и сейчас еще себя считают не такими членами партии, как всякий другой, хотя они попались в этом деле, я считаю – попались, и докажу, почему попались с этим делом. Что же они заявляют здесь? Как должен вести себя всякий член партии, который борется за линию партии, за советскую власть, если к нему попадет контрреволюционный документ? А это контрреволюционный документ. Вы же его читали, а здесь вы говорите формальности – «платформу, я не особенно ее рассматривал». А первое, что там написано: «Читай и передавай другому!» этот контрреволюционный документ, где призывают к террору, к забастовкам, к свержению советской власти – ко всему этому призывает этот документ. И что же они говорят? «Теперь они только поняли, теперь мы всякий документ будем доносить в Центральную Контрольную Комиссию», а до этого они не знали? Всякий член партии знает, что он обязан, когда к нему попадает контрреволюционный документ, если он с ним несогласен и считает его вредным документом: сообщить Центральной Контрольной Комиссии. Они же до этого не считали этот документ вредным, так же как они не считали вредной ту борьбу, которую они вели против партии. Представьте себе вот эти выступления, я читал документы, не знаю, как другие отдельные члены президиума, я читал все документы, которые докладывал здесь тов. Ярославский. Он изложил их очень точно, словом, все то, что здесь говорил тов. Ярославский, мы можем здесь прочитать вслух всем товарищам, что здесь есть.

Тов. Зиновьев и тов. Каменев, вы не переводите сейчас этот вопрос, который мы разбираем, на вопрос формальности. Здесь не формальный вопрос разбирается: один распространял, а другие читали. Я не знаю, как можно приводить такие доводы, когда говорят: «Одного знаю по заграничной работе, другого еще по какой-то». Мы не формально разбираем этот вопрос. Не ставьте вы вопроса о том, что партия переходит уже в наступление, не ставьте вы вопроса так: вы потому читали документ, что партия не дает вам работать. Обвинения выставляете Центральному Комитету, руководству нашего Центрального Комитета, что вам не дают работать, поэтому вы и читали. Верно, вас не выбирают на выборную руководящую работу. Когда вы заслужите, может быть, вас и выберут в руководящий состав, но пока вы этого не заслужили. Вы жалуетесь, что вам работы не давали. Не понимаю, тов. Зиновьев, какую же еще работу вам следовало дать. Вы являлись членом коллегии Н[ародного] к[омиссариата] прос[вещения], разве это маленькая работа? Это очень большая работа. У нас там работают тов. Бубнов, тов. Кржижановский, и совершенно не жалуются, что им делать нечего. А вы лишь хотите обязательно выступать, хотите ходить по собраниям, выступать и тем самым завоевывать доверие партии. Когда же вам дают практическую работу, вы этим не удовлетворяетесь, вы недовольны.

Тов. Каменев в своих показаниях тов. Ярославскому говорил, что над ним весь аппарат вплоть до машинисток смеялся. Тов. Каменев, вам дали практическую работу, а завоевали ли вы на этой работе авторитет и доверие партии? Нет. Выходит, по вашим словам, что вы читали этот документ лишь только потому, что вам не давали работать. Вы переходите в прямое наступление, чего делать не следовало. Неужели вы думаете, что партии и Президиуму ЦКК нужно было обязательно вас призвать и исключить из партии и что вас нужно здесь политически прорабатывать? Этого, конечно, нам делать не нужно, вы человек партии известный. Неужели же вы думаете, что нам нужно было это делать? Центральный Комитет партии дал вам работу, а вы не оправдали доверие, оказанное вам партией. Я думаю, что вам не нужно было так формально подходить к вопросу, а лучше было объяснить Вам, как все это произошло. Рядовой член партии, рабочий от станка, лишь недавно принятый в партию, не стал бы так рассуждать, как рассуждаете вы здесь, на Президиуме ЦКК. По вашим словам получается, что вы сидели и обсуждали вопрос, что для вас являлось какой-то загадкой, которую вы хотели разрешить, от кого именно этот документ исходит. (КАМЕНЕВ. Это политическая оценка). Тов. Каменев, вы прочтете вашу речь по стенограмме и увидите, как вы рассуждали. Вы обсуждали вопрос – от кого исходит документ: от правых или левых, и лишь этот вопрос вас интересовал, и вместе со Стэном вы обсуждали его, а не ставили вопрос так, что вы политические деятели, бывшие руководители, когда вы были за границей и являлись членом Центрального Комитета, мы прислушивались к вам, и вдруг теперь к вам приходит Стэн, и вы обсуждаете настоящий контрреволюционный документ, принесенный к вам не просто обывателем, а членом партии – Стэном, и вас, Зиновьева и Каменева, лишь интересует один вопрос: откуда этот документ исходит. В показаниях тов. Ярославскому, между прочим, вы говорите (тов. Каменев), что вы не член ЦКК и не должны добиваться у Стэна, от кого этот документ исходил. А по-настоящему член партии, который борется не на словах, а на деле за линию партии, должен был так поставить вопрос, что ты член партии, кто тебе дал этот контрреволюционный документ. Вот как надо бороться за интересы партии. Надо прямо поставить вопрос. Не ставить вопрос – от правых он или от левых, а поставить вопрос, откуда ты достал такой контрреволюционный документ, и добиться своего. Почему вы этого не сделали? А теперь будете доказывать, что мы хотели позвонить и т.д. Слишком много вы сделали в партии такого, что иногда не приходится вам верить. И при разборе дела вы иногда говорите одно, а когда припрешь к стенке – говорите другое. Ведь это можно доказать. Ну, вы звонили Кагановичу, о чем же это говорит? Это [ни] о чем не говорит. А по какому случаю вы звонили? Об этом вы только можете знать. И почему мы должны вам поверить, что вы обязательно хотели говорить по этому поводу? Не обязательно нужно было говорить об этом с Кагановичем, можно было пойти даже не в ЦКК, а в рай[онную] к[онтрольную] к[омиссию] и сказать об этом контрреволюционном документе. К вам не попала листовка из-за границы, а вам принес документ Стэн – член партии. Почему вы этого не сделали? Вы, товарищи Каменев и Зиновьев, хотите отделаться формально. Тов. Каменев спешил в отпуск, а ведь это слишком серьезный вопрос для нашей партии и советской власти. Каждый рядовой член партии должен это понимать. Я бы отложил свой отпуск на день и на два, но довел бы до партии об этом контрреволюционном документе. Вы сказали, что все сделали, думали, что сообщат, перелистали документ и т.д. А о чем речь идет в этом документе? Там идет речь о терроре, кроме всего прочего контрреволюционного, что там написано.

Тов. Зиновьев говорит, что он за свои взгляды будет бороться и может доказать, как он будет бороться. Знаете, тов. Зиновьев, если бы у вас была хоть какая-нибудь почва, то, наверно, вы бы могли бороться. Но у вас нет почвы и не можете заявлять об этом. Вы обманывали ряд рабочих, которые шли за вами против партии. Вы думали, что все за вами идут, а теперь у вас почвы нет. И если бы была у вас почва, может быть, вы выступили бы против партии. Вы заявляете о том, что свои взгляды вы не скрывали. Теперь время другое, чтобы выступать вам открыто. Вы можете прочесть документ, который направлен против партии и не заявить ничего об этом партии. Это слишком большое обвинение.

Вы обвиняете здесь тов. Ярославского. Мы все поручили тов. Ярославскому это дело вести. Вы говорите, что не стали бы скрывать ни на минуту и сказали бы сразу – мне Стэн этот документ дал. А как только дело начинают расследовать, вы говорите: мне никто ничего не давал. Ведь это ваши же слова, т. Зиновьев, зачем же вы себе противоречите в этом вопросе, это никуда не годится.

Пару слов относительно того, что поступили не по-партийному. Тов. Петерс прав, они до сих пор все-таки считают себя вождями. Несомненно, что до настоящего времени они непризнанные вожди, но все-таки вожди, и на равную ногу себя со всяким членом партии они не ставят. Видите ли, обязательно они должны знакомиться со всеми материалами, которые имеются в ЦК. И, кроме того, это нелепо говорить о документе весеннего происхождения. Как будто бы, если этот документ весеннего происхождения, партия должна об этом знать. Ведь это же формальный вопрос. А партия как раз об этом не знала, представьте себе такую вещь, а вы никому об этом не говорите. Тов. Каменев в отпуск поехал, а тов. Зиновьев говорит: я думал, это старая вещь, все об этом знают. Оказывается, не все знают. Вы говорите о том, чтобы разделить и не путать вас с другими лицами. А почему вы сами не разделились с ними? Когда к вам пришли, вы бы сказали: «Это контрреволюционный документ, нужно вас за это привлечь». Нет, вы этого не сделали, вы сами с ними спаялись. Каким образом? Они распространяли, а вы читали этот контрреволюционный документ. Какая же разница в этом? Ведь в этом документе написано: «Читай и распространяй», а вы скрыли это. Ведь это непростой документ, надо было показать свое отношение к этому документу. Какая же может быть разница от того, что вы читали и скрыли этот документ от партии. Вы говорите – хотели рассказать, но хотели – это еще не сделали. Ведь очень порядочное время прошло с тех пор, как вы читали этот документ.

Пару слов о т. Угланове. Наш Центральный Комитет – руководитель нашей партии, разве он не давал работы т. Угланову, разве не поставила его партия на одну из ответственных работ для ведения практической работы? А что делает Угланов? Разве не помогли Угланову в том, чтобы он выправил свои ошибки, направленные на борьбу против партии? Разве Угланову не помогли? Вплоть до ЦК ему в этом вопросе все помогали, а он как раз делает наоборот. Там люди уже собираются, ходят к нему люди, с которыми он раньше ничего общего не имел, например, Слепков и др. Ведется работа против партии, а т. Угланов молчит. Как же так? Читал контрреволюционный документ и ограничился тем, что прочитал и никому ничего не сказал. Еще раз допустил ошибку. До каких же пор, т. Угланов, эти ошибки? Надо же положить предел этим ошибкам. Что же это такое?

Я должен определенно сказать, что этот документ, который распространялся, мог иметь поддержку только среди контрреволюционеров. Ни у кого другого этот документ, который вы читали [и] скрыли от партии, поддержки иметь не мог. Ни у одного члена партии, который борется за генеральную линию, ни у одного рабочего этот документ не мог иметь поддержки. Слишком нагло врет этот документ. Но в нашей стране еще много контрреволюционеров и такие элементы, как кулаки, могли поддержать этот документ. А вы читаете этот документ и не доводите об этом до сведения партии. Чем же это можно объяснить? Почему мы каждого члена партии за распространение ложных слухов караем?

У нас слишком много работы, и трусости, с которой надо бороться и исправлять, затем всякие шушуканья тоже вредят в нашей работе, а тут этот документ, и вы не помогли партии бороться с такими документами, вы читали этот контрреволюционный документ и скрыли его от партии. А тов. Угланов, мало того, что читал, еще и знал о том, что собрания происходят. Ну, посоветовал, совета мало, с этим надо бороться, у вас еще кое-что общее имеется с этими товарищами. Вот контрреволюционеры написали этот документ. Зачем вы читали этот контрреволюционный документ, зачем читали, разве так надо бороться за линию партии? За линию партии борются не только отдельными выступлениями, а на каждом шагу борются, тогда можно понять, что вы боретесь с этими контрреволюционными выступлениями. А чтобы вам прийти на заседание Президиума, тт. Зиновьев и Каменев, и рассказать, что вот сделали одно из великих преступлений, вместо этого они приходят и говорят, что мы только читали, потому что нас отстранили от всякой партийной работы. Это неверно, вам работа, товарищи, дана.

РУДЗУТАК. Тов. Сольц.

СОЛЬЦ. Я не буду останавливаться на последних двух. Зиновьева, Каменева и Угланова не понимаю. Вы должны знать, что это обращение именно к вам, вовсе не стороны правых, левых, но обращено к вам. Все старые антипартийные группировки уже устарели. Вы старые политики и знаете, что именно это к вам обращен, и вы должны понимать, почему именно к вам ходят, не к другому, а к вам, потому что нужно собрать всех оппозиционеров и соединить всех вместе. Об этом нужно сказать. А вы что делаете? Вы не только не сообщаете, а решили поддержать, – пускай собираются, организуются. Вы и здесь хотели это использовать. Вы говорите, что если бы вы нас приблизили к власти, мы бы прямо сказали, а то где вас искать, это очень трудно. Вы очень ловкие политики. Этот документ обращен ко всем оппозиционерам, которые имели разногласия с партией, с целью их объединения. А вы думаете над тем, кто писал, а обращено-то оно именно к вам, и не делайте такой невинный вид, как про вас могут подумать, да еще с возмущением выступаете. Он именно к вам обращен, поэтому к вам и ходили, поэтому ходили к Угланову, и пытались еще к кому-нибудь ходить. Вы должны были этот документ задержать и сейчас же задержать самого человека, а не только сообщать о документе. А это что за порядки – приходят люди с таким документом, такого документа не писала еще ни одна оппозиция. Нужно было бы этого человека задержать. Разве это дело только т. Балицкого? У нас нет такого разделения труда, что те, которые сидят в ГПУ, должны арестовывать, а больше это не касается. Бывали случаи, что я у себя, в ЦКК, звонил и арестовывал, у нас нет такого разделения. Почему документ, который специально написан для вас, вы, настолько хорошие политики, что прекрасно поняли, что к вам пришли, чтобы вы дали ответ, и ответ вы дали. Дали даже тем, что вы ничего не ответили. Прочитали, ознакомились и ничего определенного не сказали. Это тоже ответ. Вас пощупали, прощупали и убедились, что вы такие люди, с которыми можно разговаривать. К нам не пришли. Стэн был членом ЦКК, а к нам он не пришел. А зря, с таким любопытным документом он к нам почему-то не пошел. Тогда, когда вам показывали этот документ, сугубо возмутительный, сугубо контрреволюционно безобразный, вы должны были сейчас же на него соответствующим образом реагировать и сигнализировать куда нужно. А вы не подумали, потому что у вас личные дела, личные интересы, личные нужды, они выше всего, потому что, когда к вам пришли, вы должны были понять, что это такой за документ, ведь он теперь гуляет за границей и даже то, что мы собираемся сделать – это тоже, будьте спокойны, для удовольствия других. Нам это удовольствия не доставляет, и вы должны это понять. А вы что делали? Вы говорите, вы нас хорошо знаете. Что из того, что мы вас знаем, вы должны были нам сказать обо всем, а вы говорите, что мы должны знать, потому что знали люди, более далекие от партии. Выходит, по-вашему, что мы все знали, но сговорились, давайте никому ничего не говорить. А документ пусть распространяется. А теперь вы видите, что мы делаем, когда мы знаем. Как вы могли подумать, что мы знаем и делаем вид, что никто ничего не знает? Это то же самое, что вы нашли в себе храбрость сказать, когда вас уже вызвали, когда тов. Ярославский начал вас спрашивать, вы говорите – нет, нет. А потом говорите, я ничего не сказал, потому что не мог выдать Стэна. Вот тогда-то вы сказали, и то только потому, что вы оказались в нелепом, диком, непонятном положении. Вы заняты своей собственной особой и какие бы затруднения партия [ни] переживала, какой бы вред не был, вам все равно. А вот я-то как? Вы бы были поближе со мною, я бы все давно сказал, а теперь шиш вам. И я скажу вам поэтому – не разыгрывайте обиженных людей, на которых клевещут, не воображайте себя возмущенных, нечего возмущаться, и тов. Угланову нечего удивляться.

Я не могу понять, как товарищ Угланов мог не знать. Приходят, говорят – у нас собрание, ты придешь? Эта организация прощупала Угланова и решила – наш человек, он боится, трусоват немного, но в нужный момент он к нам придет. Члены одной партии: одни члены партии могут вырабатывать программу свержения советского строя, другие члены партии должны их арестовывать, а третьи члены партии должны думать, как быть с ними. Дичь какая-то.

РУДЗУТАК. Слово имеет тов. Енукидзе.

ЕНУКИДЗЕ. Ведь тут и тов. Каменев, и тов. Зиновьев, и тов. Угланов – все они выступали и очень волновались.

СОЛЬЦ. Изображали себя волнующимися.

ЕНУКИДЗЕ. И мы знаем, что вы пережили большую трагедию. Я не думаю, чтобы они изображали. Эта трагедия имеет свое оправдание в вашем поступке и вашей роли, до вашей оппозиции в партии и во время оппозиции. Я вас уверяю – никому из нас абсолютно никакого удовольствия не доставляет ни ваша прошлая оппозиция, ни то, что мы с вами в такой обстановке беседуем. Это очень тяжело, но тяжело и положение нашего органа – ЦКК; этот орган должен выше всего ставить интересы партии, и мы, вынося вам приговор, я лично буду руководствоваться только этим, и вы, как члены партии, должны выше ставить интересы партии, чем ваши переживания, чем ваше положение нынешнее. Поэтому мы должны строже подойти. Тов. Зиновьев говорил, что в их положении всякая грязь, всякая пакость может пристать. Вы же знаете, что мы вас десятки лет знаем. Льва Борисовича я знаю 28 лет, а тов. Зиновьева…

КАМЕНЕВ. Что же вы думаете, нам будет легче жить, когда вы исключите нас из партии?

ЕНУКИДЗЕ. Давно мы вас знаем, и вы можете все тонкости и все оттенки понять, когда вам это нужно. Когда вы говорите о доносе, то неужели можно назвать доносом то, когда партии сообщается о таком важном деле? Конечно, если бы то, что произошло с твоим товарищем или другом, ты сообщил его злейшему врагу – это есть донос, и этого доноса не должен допускать ни один порядочный человек, тем более партийный; но если я вижу, что допускаются такие вещи, с чем я не согласен и что приносит вред партии — моя обязанность сообщить об этом. Ни в малейшей степени не могли мы вас ни нравственно, ни в каком другом отношении унизить так, что вы, сообщив партии, о документе, который вы читали, чувствовали бы себя доносчиками. Ведь какой документ вами был прочитан? Не дискуссионный листок. Если бы это не был документ, направленный против определенного руководства, не призывал бы этот документ к свержению насильственным путем партийного руководства и советского руководства, а вообще критиковалась наша политика, то даже и в том случае, находясь в этом положении, вы были [обязаны] в той или иной мере довести до ведома партии, что вот ходит такой документ, который призывает к забастовкам, к восстаниям, к роспуску колхозов, к террору и к свержению, ведь там прямо так и говорится: они – добровольно не уйдут, надо их свергнуть.

Другой документ – платформа. Никто из нас его не читал, но тов. Зиновьев вкратце так его изложил, что если он теперь и попадет ко мне в руки, то я его не стану и читать, так ясно он был изложен т. Зиновьевым. Вы же опытнейшие люди. Кто бы к вам ни пришел, Стэн или самый ближайший товарищ ваш с этим документом, вы обязаны были сообщить, что такой документ гуляет, может быть, не называя фамилии Стэна, но все же должны были сказать. Вы должны были спросить, известно ли об этом документе ЦКК или т. Кагановичу. Если бы вам ответили, что известно, тогда бы в отношении вас этим бы все дело и кончилось. Те же соображения, которые вы приводите сейчас, формальные соображения, неточная информация, которыми вы пытаетесь себя оправдать, говоря, что вы якобы не придали этому значение, – это неверно. Вы опытнейшие политики, вы прошли сквозь огонь политической борьбы и вы не придали этому документу никакого значения. Как это может быть? Как же мы должны теперь относиться к вам? Мы вас знаем десятки лет, но то, что произошло в нашей партии, в частности с вами, затрудняет наше положение. Верить тому, что вы не придали этому документу никакого значения, после того, как мы вас, и в особенности вас, Лев Борисович, видели, зная вас многие годы. Знавшие вас многие годы товарищи в блоке с Троцким, когда я лично знал ваше отношение к Троцкому и отношение Троцкого к вам, когда вы совместно выступали против партии, – я сам себе поставил вопрос: всякие могут быть соединения, когда люди выступают совместно? Я тяжело был поражен вашим блоком, вашим и Зиновьева с Троцким, с которым вы резко боролись. Когда т. Зиновьев говорит, что он ничего общего не мог иметь с такими людьми, я верю, что он многих не видел в глаза. (СОЛЬЦ. Это мы знаем). Но зная обо всем, я обязан допустить перед партией, что вы могли с ними сойтись, если у вас имелись внутренние разногласия с партией. Один тот факт, что эти люди чуждые, с которыми вы ничего не могли иметь общего, – недостаточен, и мы не можем им руководствоваться. (СОЛЬЦ. Враг моего врага – мой друг). Ваше положение тяжелое и тем паче вы должны были быть более осторожными и более чуткими ко всякого рода подобным явлениям. Вы не могли не знать, что если партии об этом документе неизвестно, то она о нем скоро узнает. Раз вы начинаете борьбу с партией, вы не можете рассчитывать, что все останется скрытым, что никто ничего об этом не узнает, иначе бы нелепа была бы ваша борьба. Для чего же тогда бороться? Если вы отрицательно относились к этому документу, вы обязаны были сообщить о нем куда следует. Тов. Каменев говорит, что он уезжал, Зиновьев указывает, что он звонил по телефону и не дозвонился, но разве вы не могли сообщить, написать об этом в ГПУ, ЦКК, одним словом, пути у вас имелись, имелись тысячи способов как сообщить.

Теперь об Угланове. Я его считал и считаю приятелем. Когда я на пленуме впервые услышал его фамилию, я был огорчен. Когда Угланову было оказано доверие партии, доверие, которого он заслуживал, я был очень рад за него и считал, что вот, наконец, человеку предоставлена возможность оправдать то доверие, которое ему партия оказывает, и вдруг я читаю фамилию Угланова. Его положение еще хуже, еще глупее, он знал о том, что собираются, и никому ничего об этом не говорил. Это совершенно непонятно. Как тут быть?

Как все это ни тяжело, но исходя из интересов партии, мы действительно переживаем сейчас тяжелое время, но никому из нас в голову не придет (а тем паче партии в целом) в какой бы то ни было степени говорить о руководстве, даже о советском, не говоря уже о партийном. Тяжело, но мы сделаем. С другой стороны, вы знаете, что дисциплина в некоторых частях нашей партии падает. Огромная часть партии не имеет старого воспитания, которое мы прошли. Как же можно сквозь пальцы на такие вещи смотреть и руководствоваться чувствами и хорошими отношениями? Нет, к таким вещам должно быть партийное отношение и оценка, и мы вынуждены это соответствующим образом оценить.

РУДЗУТАК. Слово имеет тов. Ройзенман.

РОЙЗЕНМАН. Оценку документа люди уже дали. Я думаю, что каждый коммунист, каждый рабочий, каждый честный человек, кто прочитает этот документ, не может оставаться хладнокровным к этому позорнейшему, гнуснейшему документу, сволочь какая-то. Много мы видели документов, но такого еще не видали. Получилось, что все принимали в нем участие: и правые, и бывшие троцкисты, и левые, и всякая контрреволюционная дрянь, и вот получился такой документ. Товарищи Зиновьев и Каменев говорили, что неужели кто-нибудь сомневается, что никакого сочувствия мы не имели к нему. Я не знаю, я за себя отвечаю, и должен сказать, что я сомневаюсь. Как же так, тов. Зиновьев, который даже слышит шаги истории, он тридцать лет уже член партии и он читает такой документ, где написано «долой», «свергнуть» в то время, когда партия напрягает колоссальные усилия за каждую тонну металла, снабжение рабочих, люди сидят днем и ночью, и Магнитогорку нужно пустить и проч., а в это же время люди читают такой документ и говорят – ничего не случилось. Неверно все это. Разве вы не знали, что нужно об этом сказать партии? И напрасно их тут товарищи уговаривали об этом, они сознательно не доносили партии, они не хотели раскрыть всего этого. И те, кто передавал им документ, не ошиблись, они не выдали. Как же мы можем относиться к вам, товарищи Зиновьев и Каменев, с доверием? Покажите этот документ любому рабочему, любому коммунисту и он скажет, что это за вещь. Вас вызывает тов. Ярославский, секретарь партколлегии ЦКК, старейший член партии ставит вопрос ребром, и вы сразу отвечаете обманным фальшивым образом – я не я, и лошадь не моя, а когда вас, как уголовного преступника, приперли к стенке, то вы отвечаете – да, так было, но я не хотел личных неприятностей создавать. А когда вы читали этот контрреволюционный документ, разве вы возмущались? Я должен сказать, что я не верю тому, что вы спросили Стэна, а Стэн ответил, что какой-то шофер передавал. Мы знаем, какие брошюры пишут эти вожди, и неужели вы не заинтересовались, кто же писал этот документ? Неужели вы думаете, что мы такие простофили и вам поверим? Извините, пожалуйста. Я услышал, что вы хотели звонить тов. Кагановичу и сказать, в чем дело. Оказывается, вы вообще звонили, а Черняк ответил, что он перед пленумом занят и т.д. Ведь не было звонка, что имеется такой-то документ, надо было сказать. Потом входят в дискуссию – правые или левые и т. д., когда налицо явный заговор. Конечно, они нам не страшны. Конечно, эти отщепенцы, за которыми не пошел ни один рабочий, не страшны для партии, но, будучи членами партии, вы читаете контрреволюционной документ, скрываете его от партии и вот это обстоятельство нельзя признать нормальным.

Я считаю, что вы не можете претендовать на какое-либо доверие партии. Не верим, потому что эти ваши показания ложны, вы могли предвидеть, что этот документ распространяется и т. д. Тов. Угланов не может обижаться, ему дали ответственную работу по ширпотребу. Трудности большие. Других хозяйственников мы здорово крыли. К нему отнеслись с поддержкой, даже в то время, когда он допускал ошибки. И, несмотря на это, он тоже молчит. Тов. Равича я знаю, он черкасский, земляк мой, знаю его как человека развитого и неглупого, но не понимаю, как же мог он видеть этот контрреволюционный документ и молчать. Такой похабный документ, а вы отнеслись к этому очень просто. Я убежден в том, что они сознательно не доносили. Я считаю, что эти разговоры ни к чему, что вопрос надо поставить гораздо шире, следствие надо углубить и расширить, тут можно многое выявить дополнительно.

РУДЗУТАК. Слово имеет тов. Сахарова.

САХАРОВА. Объяснения тт. Зиновьева и Каменева не похожи на объяснения политических деятелей, а похожи на объяснения околопартийных обывателей. Как они объясняют это дело? Объясняют чисто формально. Тов. Зиновьев ставит вопрос о том, что разногласий с партией у него нет и обещает все, что увидит и услышит впредь сообщать партии. Так может поступить только обыватель, который попал в ЦКК, хочет отделаться формально, отговориться и т. д. Я думаю, тов. Зиновьев, вы великолепно знаете, что наша революционно-политическая партия состоит не из свободных художников, когда один читает контрреволюционный документ так себе, другой рассматривает его как литературный документ и т.д. А мы здесь вас давно знаем, так что все это пустяки. Мы бы не были действительно политической революционной организацией, если бы так смотрели на это дело. Если бы вы, т. Зиновьев и т. Каменев, стояли у руководства и к вам попал бы такой документ, вы бы поступили иначе и не отделались формально. Пожалуй, вы так тогда бы этот вопрос не поставили, конечно, не поставили.

Я не буду говорить об этом документе, характеристику которого дали товарищи. Как вы объясняете этот документ? Зиновьев говорит, какая-то контрреволюционная дребедень, вот точные ваши слова. И эту контрреволюционную дребедень вы показываете тов. Каменеву вовсе не потому, что вы хотите узнать, кто писал документ – троцкисты или бывшие правые, а вы хотите прежде всего узнать существо этого документа, а прочитавши – дать другим прочитать. Так ведь, тов. Зиновьев? Не нам вас сейчас учить и партийной тактике, и всей той борьбе с оппортунистами, которой учил нас Ленин, и тому, что мы имели на протяжении всего этого периода, когда были троцкисты и ваша объединенная оппозиция, – мы все это знаем.

Тов. Каменев сказал: «Вам будет легче, если вы нас исключите?» Тов. Каменев, что вы думаете, как будто мы собрались здесь чай пить? Являемся мы политической организацией или мы должны на товарищеском каком-то отношении, зная друг друга, решать? Как вопрос стоит – политика или так себе? У вас выходит так: тов. Зиновьев пришел, Каменев собирался на курорт, негде было просмотреть это дело, – не так просто нужно к ним относиться. И поэтому, слушая вас здесь, для меня совершенно ясно, я сама разобралась и вижу, что у тов. Зиновьева, Каменева и Угланова нет искреннего к партии с того времени, как они были восстановлены. Если тов. Зиновьев ставит вопрос, что они оторвались от политики, далеко стоят, не знают, что делать, в этом абсолютно, в значительной мере виноваты. А вот тов. Угланову дали такой участок работы, где он мог себя проявить, у него был такой отдел – в Астрахани, ему давали политическую трибуну, давали, тов. Угланов? Давали. Выступал? Выступал. А теперь что случилось? То, что он опять пошел против партии, и тов. Шкирятов прав, что и Центральный Комитет, и его руководитель тов. Сталин все меры принимали к тому, чтобы вернуть, и в отношении тов. Угланова многое было сделано, а он все то доверие, которое ему оказала партия, не смешал, а, просто-напросто, взял променял на контрреволюционный документ. А теперь тов. Угланов переживает. Это вполне понятно, что переживает, но в политике слезы и все переживания – это совершенно другое: политика переживания – одно, а политика – другое. А тов. Угланов мог бы [проявить] себя на этом участке работы, который ему был дан, [ис]правиться и, может быть, было бы такое время, когда бы ЦК допустило его к политической жизни. И перед вами это стояло, если вы хотите, товарищи Зиновьев и Угланов, вы, может быть, все время думали, что придет такое время, что вас позовут, как варягов, спасать положение. Нет, этого не будет. А надо было на протяжении этого времени, когда вы находились в партии, показать и доказать, что вы действительно близки партии и пришли вместе с ней исправлять свои ошибки, которые были. А вы это не доказали, и это еще раз говорит за то, что почему-то и Слепков, и Стэн, и разные другие [товарищи], все иные прочие, все были около вас. Мы, тов. Зиновьев, все с вами встречаемся. Почему вы не подошли и не поговорили с нами? Почему, спрашивается, с ними можно говорить, а с нами нельзя? Вы, тов. Зиновьев, не сделали ни одной попытки…

ЗИНОВЬЕВ. Я Слепкова не видел.

САХАРОВА. Нельзя так держаться, таким отщепенцем, а вы так держались. Раньше, когда вы боролись против партии, то революционная борьба прив[ела вас] к известным результатам отрицания и к этим результатам отрицания она снова вас привела и поэтому пеняйте на себя, а партия сделала все, чтобы вы были в партии, одинаково работали и со временем, когда бы оправдали доверие партии, чтобы вам дали другого вида работу.

РУДЗУТАК. Тов. Догадов.

ДОГАДОВ. Я не буду повторять предыдущих товарищей, но я хочу сказать вот что. Товарищ Зиновьев подчеркивал, что он хотел сообщить тов. Кагановичу что-то политическое. Это, мне кажется, он ставит вопрос так, что он не хотел сообщать о чем-то другом, а сделать политическое сообщение – вот до какой жизни мы дошли, вот как я понял тов. Зиновьева. Я хочу сказать, что тов. Зиновьев остался на той же позиции, которую он занял у тов. Ярославского. Вместо того, чтобы сказать правду и пойти сказать об этом факте тов. Кагановичу, он говорит: «Я хотел пойти и сделать ему политическое сообщение».

СОЛЬЦ. Месяц собирался сделать политическое сообщение.

ДОГАДОВ. Если это действительно так, то мне кажется, что правильно здесь говорили, либо они неискренни, либо себя чувствуют вождями. А мне кажется – и то, и другое. Если товарищ, член партии, не говорит об этом факте, об этом документе, для чего он нужен партии? Ведь мы можем так поставить вопрос. Партия может оценивать своих членов по той пользе, которую они приносят партии. В данный момент, когда есть трудности, и члену партии прислали этот контрреволюционный документ, разве при таких условиях член партии не является ответственным перед партией? А здесь мы имеем дело с людьми, в прошлом имеющими ошибки и понесшими за это наказание, здесь и вовсе странно. Если бы были не товарищи Зиновьев, Угланов и Каменев, а вроде Румянцева, о котором ходатайствовал сегодня на партколлегии Сольц, – малограмотный, проходит политграмоту, если бы здесь сидели люди, которые также проходят школу политграмоты, если бы все можно было объяснить их недомыслием, дело было бы другое. Мы же этого сделать не можем. Я никак не могу себе представить, и тов. Енукидзе говорил, что очень тяжело выносить эти решения.

СОЛЬЦ. Тяжело не только персонально, но тяжело политически.

ДОГАДОВ. Зиновьев говорит, что ему не хотелось ставить Стэна в неприятное положение. А партии хочется? Стэна жалко, а партию нет. Какую же ценность они представляют для партии? По-моему, это законный вопрос. Из всех объяснений, которые мы здесь заслушали, я сильно сомневаюсь в целесообразности дальнейшего пребывания их в партии. Как мы можем в дальнейшем надеяться на этих товарищей? Я думаю, что объяснения, которые мы выслушали от тт. Угланова, Зиновьева и Каменева, не дали действительно того материала, основываясь на котором можно сказать, что есть обстоятельства, которые так или иначе их оправдывают. Я могу кончить тем, что в прежнее время укрывателей всегда наказывали вместе с теми, кто похищал.

РУДЗУТАК. Товарищи, у меня записавшихся в прения больше нет. Кто из привлекаемых к партийной ответственности желает еще что сказать? (Тов. Угланов просит слово). Тов. Угланов.

УГЛАНОВ. Я хочу только сказать – я понимаю хорошо, что Центральный Комитет меня поддерживал, я это чувствовал на каждом шагу. И тут защищаться и оправдываться нечего. Я хочу одно сказать, что у меня за это время абсолютно никаких враждебных настроений, абсолютно не было.

РАВИЧ-ЧЕРКАССКИЙ. Я, товарищи, повторяю, что в течение 26-летнего пребывания в партии я никогда никакого отношения ни к каким оппозициям и группировкам не имел. Попал я в это дело, как кур во щи. Я сделал политическое преступление и прошу только об одном – я заслуживаю большого удара, но об одном прошу, чтобы меня не поставили вне рядов партии. Вы понимаете, что для меня это невозможно – жить вне партии я не могу. У меня это единственное пятно, которое я считаю на себе, единственное позорное пятно. Я прошу только снисхождения – не ставить меня вне рядов партии.

ЗИНОВЬЕВ. Я понимаю, конечно, что неуместно сейчас в таком положении говорить о чувствах. Но, товарищи здесь говорили, что я переходил в наступление, и тов. Каменев переходил в наступление. Я, конечно, понимаю, что мы должны были получить достаточно увесистый удар, но не увеличивайте того, что есть.

Достаточно того, что есть. Я заявляю определенно и прямо. Правда, когда бывают разногласия в той или иной мере, то случается так, что в политике можно сойтись с кем угодно, но я вам заявляю, что у меня нет этих разногласий, я заявлял, что мы в течение нескольких лет имели возможность проявить себя в этом отношении и так или иначе это всплыло бы. Следовательно, такое предположение отпадает. Все, что здесь нами приводилось, направлено было к тому, чтобы попробовать нарисовать перед вами конкретные данные, конкретный случай. Мы невиноваты в прошлом, не в том, конечно, что мы не делали никаких ошибок, но в целом наше прошлое сложилось в определенных условиях, здесь нет нужды все это повторять, и мы просим лишь только о том, чтобы наше наказание не было бы таким, которое ставило бы нас вне партии.

Вы сами понимаете, что никакой другой жизни, жизни вне партии, не может быть. Дайте возможность на деле доказать, что больше этого не будет. Конечно, я не говорил, что я не хочу выступать. Конечно, нужно и кур продавать, и работать в Центросоюзе, и гусей, и все прочее, я говорил только о том, что после всего того, что с нами было – дайте нам возможность убедить вас, убедить Центральный Комитет в том, что мы хотим распроститься с этим прошлым при всех индивидуальных наших качествах, которые у нас были. Я не говорю, что мне нужно обязательно выступать в Колонном зале, но я десятки раз говорил: дайте мне какой-нибудь район, я не претендую на промышленный, дайте трудный – текстильный, шахтерский район, ведь много черной работы, но дайте мне такую работу, на которой я мог бы доказать, что я за защиту партийной линии. Почему бы этой возможности не дать? Я не будут входить во все преувеличения и во все предположения, во все заподазривания, говорю только, что действительная пропорция заключается в том, что я не сообщил об этом. Говорят, что я хотел что-то выгадать на том, чтобы идти к Кагановичу. Политический разговор. Конечно, если бы он меня спросил – в какой обстановке, откуда я это взял, я бы сказал. Это было бы совершенно другое дело, легче было бы говорить. Свою ошибку я признаю.

Я прошу о том, чтобы были соблюдены соответствующие пропорции. Я прошу, чтобы вы в своих взысканиях, которые вы вынесете, не отрывали бы меня и Каменева от партии, найдите такие возможности, чтобы предоставить нам хотя бы маленькую работу, которую мы сможем в данное трудное время выполнить. У вас нет оснований, положа руку на сердце, обвинять нас в такого рода вещах.

КАМЕНЕВ. Я хочу коротко ответить на некоторые речи, в частности, на речь т. Шкирятова. Тов. Шкирятов построил свою речь так, как будто бы мы продолжаем чувствовать себя вождями, особыми людьми. Тов. Шкирятов, вы можете как угодно оценивать нас, но шутом гороховым меня не делайте. Это вряд ли интересно нам и вряд ли это полезно для партии. А то положение, в котором вы осветили нас, в частности меня, показывает, что я являлся как бы шутом гороховым. С 1927 года уже прошло 5 лет и смешно, чтобы я чувствовал себя вождем или каким-либо руководителем. У вас создалось какое-то представление, от которого вы никак отказываться не хотите, и все ваши соображения строятся на том, что было 5 лет назад. С тех пор все изменилось и никаким вождем я себя не чувствую. Я просил все время лишь об одном – дать мне работу, на которой я мог доказать партии, что оказанное мне доверие я оправдываю. Первой моей просьбой, когда я возвратился из Калуги и обращался к т. Молотову, была – дать мне такую работу где-нибудь в провинции, небольшую работу, на которой я мог действительно приносить пользу и оправдать доверие партии, а меня посадили в Главконцеском. Я три раза докладывал Молотову, тов. Рудзутак об этом знает, о том, что никакой ни практической, ни теоретической работы там не было. Я три года сидел на этой работе и очень обрадовался, когда мне дали Академию. Я там работал по 18 часов в сутки. Есть большие заводы и есть игрушечные мастерские, но и в игрушечных мастерских нужно работать, и я от работы не уклонялся, по 18 часов в сутки, посвящая себя делу. И нисколько не чувствую себя вождем и руководителем, нисколько не претендую на эту роль. Я систематически воздерживался от всяких политических разговоров, систематически уклонялся от выслушивания каких бы то ни было сплетен. Многие из вас меня знают, я никогда не являлся политическим сплетником. Мне смешным кажется, что вот я узнал, что сидят Стэн и Зиновьев и читают документ, должен был спуститься и моментально позвонить, сообщить т. Балицкому об этом. Тов. Сольц, вы старше меня и, может быть, вы поймете, у меня нет и не было моральной способности пойти и сказать Балицкому. Другое дело, если бы я встречался с Балицким, я сказал бы ему об этом документе. Тогда я не знал, что этот документ составил Рютин. Плевать мне на то, что думает Рютин, мне [сегодня безразлично], надо или не надо распускать колхозы, и неужели вы можете думать, что я придаю [значение] этим словам Рютина. (СОЛЬЦ. Вы не полемизируете его содержание, вы могли бы написать лучше, если бы писали вы).

КАМЕНЕВ. Поэтому второе соображение, которое я хочу изложить, заключается в следующем. Тов. Петерс говорил, что вот какие смешные люди, получили документ и стали рассуждать, какой, откуда он, от правых или от левых. О чем же мы могли иначе рассуждать? Если бы мы были молодыми людьми, то стали бы рассуждать, что это очень контрреволюционный документ или не очень.

ПЕТЕРС. А вы не узнали у Стэна, откуда этот документ?

КАМЕНЕВ. Как мы могли это спрашивать? О чем же мы могли рассуждать, распускать колхозы или не распускать? У нас нашего мнения по этому поводу никто не спрашивает. Ведь просто смешно получается. Мы хотели установить политическую характеристику людей той группы, которая могла такой гнуснейший документ создать, что они в партии или на какой-то закраине, в какой-то яме, нашлась такая группа, которая могла сочинить подобный документ.

ПЕТЕРС. Прочитали 160 страниц, чтобы потом так говорить.

КАМЕНЕВ. Не об этом идет речь. Ведь нужно было установить, что это объединение всех оппозиций или одной части и проч. Никакого другого руководства не было, и я убежден, что если бы вы в первый раз столкнулись бы с таким документом, то стали бы рассуждать – какая политическая группа могла такую вещь написать.

По поводу тов. Енукидзе. Он говорит, что интересы партии нужно поставить выше всего. Правильно. Мы ошибались с того момента, когда партия сказала нам, что мы ошиблись, прошло пять лет, это примерно одна шестая моей политической жизни. Вы говорите, что партийные интересы надо поставить выше всего. Правильно, и я прошу рассудить с этой точки зрения, с точки зрения интереса партии. Что же, разве в интересах партии связать нас с группой Рютина, исключить и сказать всей стране, что Каменев и Зиновьев исключены из партии, что они оказались на 15-м году советской власти, в создание которой по крайней мере и некоторая доля нашего мозга положена, они оказались контрреволюционерами, или укрывателями контрреволюционеров?

СТАСОВА. Но вы сами себя связали с ними.

КАМЕНЕВ. Нет, тов. Стасова. Вы ошибаетесь. Вопрос, который поставил тов. Енукидзе, что нужно рассуждать в интересах партии. Правильно, разве в интересах партии провозгласить перед рабочими всех стран, что Зиновьев и Каменев оказались способными прикрывать контрреволюционеров? В чьих это интересах? Нас вы не исправите. Уж если мы такие гнусные укрыватели и предатели, нас вы все равно не исправите. К чему же это ведет с точки зрения интересов партии? Ни к чему не ведет. Не вижу я политического смысла, попросту я говорю. Политического смысла в заявлении о том, что Каменев и Зиновьев укрывали контрреволюционеров, я не вижу.

Наконец, о выступлении тов. Ройзенмана. Тов. Ройзенман уверен, что мы сознательно это делаем. Конечно, воля ваша, тов. Ройзенман, верить или нет, но для этого нужны доказательства.

РОЙЗЕНМАН. Там же написано – долой ЦК и всех руководителей.

КАМЕНЕВ. Да, да, а мы не сказали, и мы объяснили, почему не сказали. А вы говорите, что мы не сказали потому, что сознательно этого не хотели. Я это решительно отвергаю и вам, тов. Ройзенман, никто не поверит, что Каменев и Зиновьев с седыми волосами ничего иного не нашли, чем скрывать Рютина.

К этому я добавлю, что все это имело бы хоть какой-нибудь смысл, если [бы] вы могли доказать, что это не случайность, не единичный факт, когда в сентябре нам показали эту прокламацию. Если бы вы могли доказать и сделать попытку доказать наличие хотя бы систематической оппортунистической деятельности, настроений, выступлений и т. д., этого вы доказать не можете, потому что этого не было. Но единичный факт, который мы допустили в том, что не позвонили ОГПУ и сообщили, а хотели только ограничиться разговором с Кагановичем, этот единичный факт вы обобщаете и говорите, будто это свидетельствует о том, что Каменев и Зиновьев на 15-ом году революции стали контрреволюционерами. Этого вы, товарищи, не докажете. Наша жизнь в партии много лет была плохой жизнью, но все-таки это неплохая жизнь. Если бы мы были борцами против партии, если бы завтра мы усиливали то, что мы сделали сегодня, – это было бы право партии на самооборону. Если бы мы систематически ничего не делали, не боролись, не хотели бороться, а наоборот, только вредили партии. Но этого нет, зачем же применять тогда хирургический метод? От кого вы обороняетесь? От нас, что ли? Мы не враги партии, а мы хотим работать для партии.

РУДЗУТАК. Я хотел вкратце подытожить обсуждение этого вопроса и тот материал, который имеется по этому поводу. Если мы собрались здесь все, как действительные члены партии, сознательные члены партии, то я думаю, что, прежде всего, особенно в таком собрании, как сегодняшнее, где почти все без исключения, за очень малым исключением, я лично не знаю только двух присутствующих здесь товарищей, все лично знакомы, очень много пережито и вместе проделано, и когда перед нами стоит важнейший партийный вопрос, я думаю, что прежде всего должна быть полная искренность в этом деле, для того, чтобы мы могли получить правильное решение, правильное освещение вопроса. И все же я должен сказать, что во всех материалах, которые мы имеем, этой искренности не было.

Прежде всего, я обращаюсь с формальной стороны. Вот когда говорит т. Зиновьев в своем первом показании, что я, мол, читал не только этот документ, но я читаю и «Возрождение», и «Социалистический вестник», когда сегодня т. Каменев говорит: «Для меня это был как свежий номер “Возрождения” или “Социалистического вестника”», – ведь это же может сказать совершенно неграмотный человек. Сравнить этот документ с «Социалистическим вестником», белогвардейской литературой, которая издается за границей нашим классовым врагом, [с документом] против партийного руководства. Это же совершенно разные вещи, как их можно сравнивать? «Это было для меня все равно, как свежий номер “Возрождения” или “Соц[иалистического] вестника”». И тут нужно рассчитывать действительно на очень большое политическое невежество тех товарищей, которым вы это говорите, когда сопоставляете эти два документа. Не выйдет это дело никак.

Дальше, заявление т. Каменева Ярославскому: «Я десятки раз добивался свидания с товарищем по разным вопросам, а не только доносить, что кто-то кого-то ругает». Разве это документ, в котором кто-то кого-то ругает и разве те вопросы, по которым Каменев добивался свидания с товарищем, разве они не учитывали того, что внутри партии образовалась из членов партии контрреволюционная группа, которая говорит совершенно определенным языком, а язык этот вот какой: «Спасение от контрреволюции не в поддержке Сталина и его клики, а в свержении силами самой партии и рабочего класса». Дальше говорится: «Где только возможно – организуйте выпуск листовок, газет и т. п. для пропаганды наших взглядов, для разоблачения сталинщины и борьбы с ней», «где только возможно – организовывайте забастовки и другие формы протеста для подготовки свержения… Сталина». А тов. Каменев находит возможным для того, чтобы скрыть это дело, обвинять тов. Ярославского. Я думаю совершенно другое. Речь идет не о том, что кто-то кого-то ругает, а речь идет о том, что кто-то пытается насильно свергнуть Советскую власть. Речь идет об организации насильственного свержения партийного руководства, а тов. Каменев характеризует этот документ, что кто-то кого-то ругает. Но разве это лояльное отношение к делу, политическое отношение к вопросу? Разве это не есть увертка для того, чтобы отговориться от этого дела? Так что формальная сторона этого вопроса и тех материалов, которые имеются у нас, они не говорят о том, что мы имеем дело с действительно чистосердечным искренним разговором членов партии с другими членами партии и тем более партийным органом – Центральной Контрольной Комиссией. Вы можете питать персональное чувство к Ярославскому, ко мне, к третьему, десятому, не в этом дело. Он вызвал вас как секретарь Центральной Контрольной Комиссии, и в этом отношении вы обязаны сказать, со всей откровенностью, партийностью подойти к этому делу. Совершенно нехорошо и неприлично, если вы сейчас пытаетесь свалить все дело на Ярославского, что дело получилось только потому, что Ярославский не так сказал или что-то напутал. Тов. Ярославский изложил то, что вы говорили, что показывали.

Второй формальный момент. Это вопрос относительно наличия этих документов в партии. Есть документы и документы. Я получаю очень много анонимных писем – ругательного характера, с угрозами и проч., и проч., да и многие, наверное, их получают, видать, что какой-нибудь обиженный человек, который думает, что в своем бессилии, как класс разбитый, ничем не может свою злобу проявить, и он пишет анонимку, но это другое дело, и я не должен доводить об этом до сведения Центрального Комитета, а просто комкаю и бросаю это письмо.

Другое дело, приходит член партии с документом, подписанным определенной организацией, с определенным названием «Союза марксистов-ленинцев» и когда, прочитав его, высказывает определенное предположение, ка кие партийные круги могут принимать в этом участие: правое окружение, окружение Угланова, районщиков или еще что-нибудь, – это не анонимное письмо, а это есть политический документ, в котором участвует определенная группа партийных товарищей и, повторяю еще раз, значимость этого документа, я уже прочел отдельные выдержки, документ такой, который, по существу, ведет к контрреволюционному перевороту в нашей стране. И вот после этого тов. Каменев, обращаясь к тов. Сольцу, говорит: «Ты, – говорит, – старше меня, может быть, ты можешь, но я не могу, не в моем характере, чтобы я, получив листовку, побежал к Балицкому, что наверху сидят Каменев, Зиновьев и Стэн и читают контрреволюционный документ. Зачем вы хотите изобразить это дело, тов. Каменев, в шутовском виде? Я себе представляю таким образом, что вы должны были сказать товарищам Зиновьеву и Стэну, что этот документ является антипартийным и нужно об этом довести до сведения партии.

СОЛЬЦ. И довести немедленно.

РУДЗУТАК. И нужно было этот документ не вернуть Стэну, а передать его в партийные органы, чтобы осведомить о наличии этого документа и наличии людей, которые такие документы составляют. И в том случае, если бы Зиновьев и Стэн отказались от этого документа, вы обязаны были позвонить кому угодно – секретарю Центрального Комитета, к нам в ЦКК или прямо непосредственному своему начальнику, товарищу Бубнову, который является членом Центрального Комитета и пользуется абсолютным доверием партии. Вы имели все пути, все возможности, чтобы об этом сказать. Это, конечно, не значит, что вы должны наушничать, что Зиновьев и Стэн читают нелегальные документы, вы должны прямо сказать им, что вы обязаны этот документ передать в Центральный Комитет партии. Товарищ Зиновьев, который этот документ получил от Стэна, разве он не должен был сказать Стэну, вместо того, чтобы обсуждать, читать. Конечно, прочитать можно было, но после прочтения вы должны были сказать, что нужно передать его в Центральный Комитет партии, предупредить партию, что готовится контрреволюционное выступление против Центрального Комитета, против Сталина. Совершенно смешно отговариваться, что вы десятки раз звонили Кагановичу и не могли ему дозвониться, что, наконец, договорились с секретарем, но он никак не мог о вас доложить. А я уверен, что если бы вы пришли к секретарю Кагановича с этим документом, передали бы его и сказали, что вы пришли поговорить лично, я уверен, что Каганович, Постышев и Сталин приняли бы вас, переговорили бы по этому поводу. О чем вы хотели поговорить по телефону – по существу остается тайной для всех. Мы не можем ведь судить, по какому поводу вы хотели звонить Кагановичу. Каменев говорит, что он даже договорился с товарищем Кагановичем и говорит, что он не собирался говорить ни о какой драке, а о партийных вопросах. Эта формальная сторона всех выступлений говорит, что не было искреннего желания и отношения к партии, чтобы этот контрреволюционный документ и контрреволюционеров, которые этот документ распространяли, довести до сведения партии. Я не представляю себе, чтобы в этом отношении они не имели полной возможности это сделать. А заявления о том, что я не способен бежать к телефону и звонить Балицкому – это школьническая психология, что позорно идти наушничать учителю на своего товарища. Не в том дело, что вы наушничаете на своего товарища, это ведь интересы партии. Готовится контрреволюционное выступление против Центрального Комитета, готовится террористическое выступление против Сталина, против руководства, готовится забастовочное движение в труднейший момент, а вы считаете, что не можете звонить по телефону Балицкому. Не в Балицком дело, а [в интересах] партии. Мне кажется, что с этой точки зрения не все обстоит благополучно в тех заявлениях, которые были здесь сделаны.

Я обращаюсь дальше к документу. Товарищи заявляют, что они о внутреннем содержании этого документа абсолютно ничего общего не [знают]. Если сопоставить вот эти самые документы, материалы, которые имеются в нашем распоряжении, я думаю, что мы вправе все же задать вопрос – так ли дело обстоит? Вот я читаю показания Стэна от 5 октября, [в] пункте «б» так записано: «Читке первого документа – обращения «Союза марксистов-ленинцев» – предшествовали мои разговоры с Зиновьевым и Каменевым, которые давали характеристику неблагополучия на отдельных участках сельского хозяйства и промышленности… (читает). По этому самому поводу в этом самом обращении марксистов-ленинцев говорится следующее (читает)… 50-60 %, т.е. заявления Стэна о тех разговорах и характеристике со стороны Зиновьева и Каменева о положении, оно совпадает с этой характеристикой, которая дается в обращении так называемых «марксистов-ленинцев».

Дальше говорят… (читает)… из-за неугодного руководства. Вот в этом самом обращении «марксистов-ленинцев» говорится… (читает).

Опять эта самая характеристика, которую, по заявлению Стэна, дали Зиновьев и Каменев, она тоже совпадает с той характеристикой, которую дает «Союз марксистов-ленинцев». Конечно, могут сказать, что Стэн говорит неправду, а у нас какие основания, какие данные имеются к тому, чтобы сказать, кто больше правды говорит: Стэн, Зиновьев, Каменев, Угланов? Так что в этом отношении мы имеем одинаковые основания доверять или не доверять и тому, и другому, и третьему. Никакой разницы в этом нет.

Дальше в обращении этих самых «ленинцев» говорится: на всю страну надет намордник… (читает). Тов. Каменев говорит сегодня: «Нельзя держать людей в положении третьестепенных граждан и ставить их поступки в политическое преступление. Так что – он тоже чувствует себя третьестепенным гражданином и чувствует себя в этой обстановке не совсем ладно? И вот из устных показаний – тов. Зиновьев, который заявляет, открещивается от всяких подозрений, говорит, что он линию партии оценивает как правильную: «У меня, конечно, бывали отдельные недоумения, я теперь сужу только по газетам…» (читает). У какой значительной части партийцев имеются серьезные опасения? Очевидно, тов. Зиновьев высказывает о своей идее-отступлении: «Идея отступления, надо куда-то отступать, такое представление из моих впечатлений есть. Я читаю и слушаю, что есть определенная идея отступления». Как же это так? С одной стороны, вы целиком и полностью согласны с линией партии и в то же время впитываете в себя какие-то слухи, что есть какая-то линия партийного отступления, что есть необходимость отступать и т. д. В чем эта линия?

ЗИНОВЬЕВ. Тов. Рудзутак, вы председатель, и вы имеете заключительное слово. Всем ясно, что я говорил не о своих настроениях и не о Центральном Комитете, не приписывал это Центральному Комитету.

РУДЗУТАК. Если вы хотите иметь слово, я вам дам, и вы ответите на вопросы тов. Ярославского. На его вопросы вы отвечаете, что линию партии вы считаете правильной, но тут же начинаете не от своего имени, а от имени третьего лица высказывать какие-то соображения. От чьего лица вы говорите? Зачем вы пришли к тов. Ярославскому пересказывать то, что где-то говорится? Есть основания предполагать, что вы линию партии считаете правильной и в то же время у вас имеются колебания насчет отступления и т.п., так что в этом отношении сказать, что ничего общего между всеми документами, между обращениями «марксистов-ленинцев» и всеми этими показаниями, которые даны привлекаемыми к партийной ответственности товарищами, было бы неверно.

Если вы проследите более внимательно эти документы, то найдете целый ряд не только похожих, но совершенно совпадающих между собой моментов.

Тов. Зиновьев говорит: «Подумайте, посмотрите на этих людей, ничего общего я с ними не имею, никого из них я не знаю, это не герои моего романа». А разве Троцкий был героем вашего романа, а роман получился, почему же Рютин не может быть героем вашего романа? Не исключена возможность, что на политической платформе это как раз и могло произойти, точно так же, как и с Троцким. Сколь прозорливым бы не быть, все же трудно было предположить, что у вас с Троцким может такой роман получиться, ибо не было ни одного человека, который так рьяно критиковал бы Троцкого, как вы, тем не менее роман получился.

Вы говорите, что вы не могли иметь ничего общего с этими контрреволюционными элементами, с этими чуждыми людьми. Я думаю, что некоторая доля правды в ваших словах имеется, но настоящей правды вы все же не сказали. Настоящая правда, мне кажется, заключается в том, что вы прочли самый нелепый, самый контрреволюционный документ, призывающий к насильственному свержению партийного и советского руководства и агитирующий [за] насильственные выступления против Сталина, и в этой-то последней части, мне кажется, что именно потому, что этот документ заострен против Сталина, вы об этом документе не донесли. В этом, я думаю, настоящая правда. Не фигурировал бы здесь Сталин, вы бы сообщили, но если Сталин фигурирует, пусть бьют его, пусть бьют всю партию, но вы все же об этом не сказали. Вы великолепно поняли, что этот документ политически безграмотен, но так как есть группа людей, которая борется против Сталина, вы не считали нужным об этом донести.

Вы здесь нападали на Шкирятова, что он вас пытается превратить в шута горохового. Это, конечно, не так, но для вас не было никаких сомнений, что вождем вы быть не можете до тех пор, пока Сталин не будет убран, и не смущались никакими средствами, лишь бы его убрать. Вот, мне кажется, в чем заключается настоящая правда, и я думаю, что мы в этом отношении должны полностью выполнить то поручение, которое дано пленумом Центрального Комитета, и со всей строгостью наказать всех виновников.

Я думаю, что все товарищи свободны. Члены Президиума должны остаться обсудить этот вопрос, а вас завтра секретарь партколлегии ЦКК вызовет и объявит решение.

(Тов. Ярославский зачитывает проект постановления).

Проект принимается со следующим протокольным постановлением: «Поручить тт. Ярославскому и Шкирятову согласовать настоящее постановление с Секретариатом Центрального Комитета с таким расчетом, чтобы завтра или послезавтра можно было опубликовать его в печати, им же поручить согласовать с ЦК вопрос о порядке разъяснения настоящего постановления».

 

Заседание закрывается.

 

 

РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 9355 (Т. 2). Л. 291-383.
Опубликовано: Исторический архив, 2006, № 1, с. 64-94, № 2, с. 11-32, № 3, с. 3-17.