28 февраля 31 г.
Милая мамочка,
приступаю – с некоторым опозданием – к своему “отчету”. Временно я остановился в пансионе, где за очень хорошую комнату (центр[альное] отопл[ение], телеф[он], круглые сутки горячая вода и пр.) с Frühstück’ом плачу 4 мартки. Пф[емферты] и др. товар[ищи] находят, что это дешево. Как только я выясню, где я буду работать (библ. и пр.), сниму другую комнату – месячно – это будет значительно дешевле. В общем, жизнь здесь гораздо дороже, чем я ожидал. Пфем[ферты], напр., считают, что надо проживать 350-300 мар[ок], чтоб прожить хорошо. Конечно, здешние товар. живут куда скромнее, и я буду по ним равняться.
Ты мне, мамочка, советовала взять комнату с пансионом. Я это решу лишь после того, как устроюсь. Главное неудобство пансиона – связанность. Обед в определенном часу, и нужно из другого конца города ехать домой, между тем как под боком (где бы ты ни был) знаменитый Ашингер (очень дешево и неплохо). Концы же в Берлине – мое почтение, час-полтора, не меньше: с подземной на омнибус, с омнибуса на трамвай и т.д.
Через несколько дней я иду к известному глазному профессору. Все это устраивают Пфем[фер]ты, так что я преисполнен к ним благодарности. По “устройствам” они спецы, особенно она. Немного опасаюсь я только насчет “такта”. Профессор, напр[имер], должен был принять меня в клинике (чтоб было бесплатно). Они устроили так, что он принимает меня на дому, но на “правах” клиники, т.е. опять бесплатно. Я очень сомневаюсь, чтоб это было удобно, и еще не знаю, что делать. Между прочим, это такой профессор, у которого (если платить) я оперироваться не смог бы: он за операцию берет 1000-2000 марок. В этом случае я у него поставлю лишь диагноз и, если он посоветует, операцию сделаю у маленького врача.
О Пфем[фер]тах у меня более благоприятное впечатление, чем то, которое создалось на основании переписки. Он – чудак, с сумбурными идеями, страстный фотограф и радиолюбитель. Злоупотребляет русскими словами “дурак”, “иди к черту” и т.д. Любит, чтоб к нему приходили посидеть, поговорить (но не обедать). Он, напр[имер], смертно обижен на Ланд[ау] за то, что тот не привел к Пфем[ферту] Навилля во время пребывания последнего в Берлине. Ее ты себе представляешь: бой-баба, чрезвычайно некрасивая; по-русски говорит очень “оригинально”.
Люди они, в общем, не неприятные, но с обывательским душком. Живут скромно; у них обедать – значит мучать себя голодом.
В моих отношениях с Пфемф[ертами] встает очень деликатный вопрос: посылка книг, газет и пр. Здесь я “конкурент”, и они очень неохотно идут мне навстречу. Как быть? С другой стороны, они пользуются привилегией (скидкой) на почте как издатели (Aktion). Правда, то же можно устроить через Грилевича.
* * *
Теперь о Берлине. Внушительно, что и говорить Улицы надо переходить с осторожностью, а то задавят раньше, чем кончится срок моей визы. Великолепная организация. Почта, телеграф, напр., все рассчитано по минутам, автоматизировано, рационализировано. Здесь кажется невероятным, что на Пр[инки]по существуют старички, не умеющие подсчитать, сколько стоит телеграмма и пр.
Ночью над центром Берлина огромное красное зарево. Пожар? Нет. Электрическая реклама отражается в небесах. Чистоты меньше, чем я ожидал, но по сравнению с Турц[ией] и Итал[ией] вполне достаточно. Это чувствуешь с момента переезда границы. Немцы сразу дают всем пассажирам полотенца, мыло и пр.
Несколько слов о путешествии. На юге Греции и Италии было почти жарко, а через два дня в Земмеринге мороз, снег, лыжники. В Адриатике была буря, и, хотя меня (конечно!) не укачало, но спать было невозможно: то об стенку ударит, то о перегородку. Итальянцы (если б Зина видела их форму! С перьями на шлемах, все это разных цветов) меня очень настойчиво выпроводили: я уехал через три часа по прибытии – о чем, впрочем, не жалею.
Путешествовал я, как ты знаешь, с совет[скими] моряками. Отмечаю: значительное омоложение личного состава. Когда я плавал на “Ильиче”, матросов моложе 30-ти лет не было. Этим всем почти меньше 30-ти. То же и среди итальянск[ой] команды: ни одного сорокалетнего, 4 двадцатилетних. Вряд ли можно это обобщать, но по отношению к виденному можно сказать: молодежь (не только послевоенная, но и послереволюционная, т.е. после 22-28 г.г.) преобладает. В смысле развития советск[ие] матросы (опять-таки по сравнению с “Ильичом”) сделали большой шаг вперед (может быть здесь была отборная публика), и уровень их гораздо выше любого иностранного матроса. Спорят о Джеке Лонд[оне], говорят о политике (“Если б Ленин был жив, не случилось бы ни бузы с Троц[ким], ни с Бух[ариным] – все работали б вместе”), поют только революц[ионные] песни. В общем, публика, мне кажется, выросла, очень выросла.
* * *
Два дня я провел в Вене. Вена, пожалуй (даже наверное), красивее Берлина, но по сравнению с ним провинция. Тишина.
Жил я у Фр., который вместе со своей женой был ко мне исключительно внимателен. О его настроениях немного пишу папе. Между прочим, по его словам, Макс Адлер хотел писать папе, так как очень недоволен своей оценкой в “Моей жизни”.
Адлершу не видел. Анну Конст[антиновну Клячко] с потомками видел два раза. С ней был в театре, о чем уже писал. “Тихая старость”, как у Ан[ны] Конст[антиновны], лучше многих тысяч молодостей! Я прямо был в нее влюблен.
Они считают, что твоя поездка осуществима. Это вполне возможно.
Очень я, мамочка, беспокоюсь о том, как вы там без меня (“угрызения совести” – ей-богу). Как с домом? Здоровьем? Настроением? Наладилась ли, наконец, рыбная ловля?
Почему до сих пор никто мне ничего не написал? Каков человек Монтегю? Как ладите с Франк[елем]? Не сердись на него.
Я хандрю меньше, чем “полагалось” бы – это к лучшему, может быть.
При сем письмецо папе и записка Франк[елю]. Зине напишу отдельно.
Крепко тебя целую, моя милая мамочка.
Твой Лева
Кланяйся Мар[ии] Ил[ьиничне], хотя я сердит на нее за то, что мне до сих пор ничего не послано.
Как быть с Розовск[ой] насчет денег? Писала ли она еще? Следовало бы, чтобы Франк[ель] ей так или иначе написал.
Писать мне можно пока на Пфемф[ертов] во втором конверте “für S.”
IISG, Lev Davidovič Trockij / International Left Opposition Archives, 440.
