5-6 марта 1931
Милая моя, бедненькая мамочка,
Прости меня, что пишу только сегодня. У меня лежат два больших письма к тебе, но я их не отослал и пишу заново, как как письма эти благодаря богатому “событиями” периоду – устарели.
Вашу телеграмму получил: сегодня прочел письмо к Пфемф[ертам]. Конечно, выражать сочувствие дело праздное, но все же. Я был в форменном отчаянии и в первый момент – не смейся и не сердись – хотел ехать назад. И почему только не получил я визы двумя неделями позже!? Только сегодня получил реальные, “ощутимые” представления о размерах бедствия: нет машинки, чужая обувь и пр. Положение многим хуже “такталиановского”, а и там было далеко не блестяще… Тебе придется снова в течение многих месяцев обзаводиться необходимыми вещами для всех. У папы, конечно, отнята всякая возможность работы…
Вы, вероятно, уже знаете о “здешних” решениях. К вам через 3-4 дня выезжает R[aymond]; он приедет ненадолго в качестве “ударной бригады”, но именно в этом качестве он будет очень, очень полезен. Он le plus qualifié и вполне оправдает затраченные на поездку деньги. Папа в письме к Пф[е]м[фертам] упоминает о поисках адвоката. Это что, хозяин с вами затевает процесс? И по этой линии R[aymond] сможет сделать больше многих адвокатов. Так что я безусловно за его поездку. Политическ[и] и матер[иально] он считает свою поездку вполне реальной. Я обо всем знаю подробно, так как почти каждую ночь (ночью – дешевле) говорю с Парижем по телефону. Вчера узнал мельком, что к вам также посылается какой-то англичанин. Это было бы совсем хорошо, если б англичанин оказался хорошим парнем. Помимо “ударного” Raym[ond] вам нужен (особенно теперь, ведь чтоб снова все организовать, потребуются месяцы) постоянный житель вместо меня. Подробностей об англич[анине] еще не знаю. Я R[aymond]у предложил след. план: он выезжает немедленно; англичанин через недели две и через Берлин. За этот срок я достану ряд книг, смогу купить вещи и пр. (об этом подробнее ниже). “Крюк” через Берл[ин] будет стоить дешевле, чем посылка книг по почте (если много, конечно) (дешево можно послать через Гамб[ург], – но это 2-3 месяца, т.е. не годится). В вопросе с R[aymond] меня очень смущало, что может быть он по личным причинам предпочитает оставаться в Пар[иже]. Оказалось, наоборот: он очень хочет ехать. Дело в том, что Жанна все равно приезжает сюда (она должна была выехать в понед[ельник] и на этот раз не выехала (только из-за пожара!). Вчера я с ней в первый раз говорил по телефону…
Я может быть пошлю вам телеграмму. Если нет, то вот что я предлагаю: составь немедленно список наиболее необходимых вещей, которые можно купить без вас, со всеми подробностями, размерами и пр. С Пф[емферта]ми и Ж[анной] мне это будет легче сделать. Затем папа должен составить список наиболее необходимых ему книг. Его книги я уже разыскиваю (здесь, Лейпц[иг], Кенигсб[ерг], Вена и т.д.). Все, что найду, вышлю 1) либо почтой, 2) либо через англичанина, если проект с его поездкой будет реализован. Об этом я буду завтра говорить с R[aymond]. [При покупке машинки считаю, что лучше купить Ундервуд или Ремингтон, а не немецкую дрянь; если, конечно, не очень дорого.] Как глупо, что мы не были застрахованы. Мне это совсем не приходило в голову. В Германии все застрахованы.
Вот пока, кажись, все. Как только условимся окончательно с R[aymond], – напишу. Все они (черт побери!) лучше информированы, чем я. На днях получил две твоих записки “с приложениями”. Спасибо. (Чтоб не забыть: корректуры от Петрополиса я получу завтра и быстро и хорошо (постараюсь) их выполню, пусть папа не беспокоится.)
Папино письмо к Мил[лю] очень неутешительно. Милль не только “хороший парень и импрессионист”, но и по Зиновьеву: сегодня “ура” – завтра “на диване”. Мне он написал паническое письмо насчет Бюллет[еня]. Де-мол, нету денег, Бюлл[етень] из-за этого не может выйти и пр. На другой день (по словам R[aymond]) он в этом письме очень раскаивался (я ему перевел 45 долларов по телеграфу; они мож. быть пригодятся для поездки, если не для Бюллет[еня]). В общем, с Бюллет[енем] положение ни к черту не годится! Нет организации, безалаберность и surtout – опаздывания. R[aymond] не виноват – он чертовски перегружен работой, но Милль виноват. (Кстати, “нужно”, чтоб папа, если он в нервном настроении, не очень сердился на R[aymond] или Франк[еля], когда они будут делать действительные или мнимые промахи.)
Вопрос о Бюллет[ене], конечно, нельзя разрешать “в принципе”. Но установить: при первой возможности разгрузить Париж от Бюллет. – необходимо. Я начинаю по этой линии здесь изыскания. Здесь и в Лейпц. По части админист[ративно]-коммер[ческой] работы у нас есть Грил[евич] (он для этих дел незаменим); он по-“хозяйски” аккуратен, энергичен, с пониманием того, что “бюрократизм” (все делать на бумаге, а не в голове) в небольшой дозе полезен, чего французы не понимают и никогда, к сожалению, не поймут. Если наша разведка даст благоприятные результаты, напишу обо всем подробно папе.
Теперь о своих личных и берлинских делах вообще. “Официально” не обращаюсь к папе, так как ничего “особенного” у меня нет, – но вторая часть письма для папы. О бытовых и иных мелочах не пишу (позже) – слишком уж сие не гармонирует с вашей обстановкой. Лечусь я [у] проф. Krückmann’а (тайного советника и знаменитости, но в клинике, так что расходы минимальны). Он к делу относится очень серьезно. До вчерашнего дня Krückmann колебался, резать или не резать. (К общему, вероятно, удивлению он не считает дело “пустяком”, наоборот); я у него бываю каждый день. Вчера участь моя решена: меня не режут. Операция, по его мнению, даст положит[ельные] результаты (и в смысле косоглазия, а главное выравняет глаза: правый ведь очень переутомляется, левый бездельничает), но к сорока годам наступит ухудшение. Во имя сорока лет – не резать. Меня заставляют каждый день разрешать разные световые, перспективные и иные задачи. Я “учусь” смотреть левым глазом. Но суть совсем в другом месте. Глаза (почему это происходит, мне не совсем ясно, да и долго рассказывать) “отражаются” на позвоночнике. У меня болезнь, называемая Kyphose или Skoliose (искривление позвоночника). Надо каждый день (по часу в день) упражняться (помимо глаз) в клинике (нечто вроде гимнастики). Положение мое исправимо, но месяца через три, не раньше. Проф[ессор] сам предложил мне написать, что мне нужно дольше остаться в Германии (на предмет продолжения визы). Так что, при вашей санкции, этот вопрос, по-видимому, легко устроится (конечно, если против меня не будет никаких “данных” по другой линии). Одним словом, если профессора (из любви к медицине) не преувеличивают моих болезней, то и с медиц[инской] стороны моя поездка сюда может принести пользу.
К работе в библиотеках еще не приступил. По этой линии мне придется деликатно, но и энергично эмансипироваться от Пфем[фер]т – так как она меня саботирует. Вообще же они очень неплохие люди, а особенно он. Она немного бесцеремонна.
* * *
По части берлинских дел новостей немного. Говорил с Ланд[ау]. Может быть, я предубежден, но мне он совсем не понравился. Он ничего не понял и ничему не научился. Кое-какие позиции, конечно, сдал (по франц[узскому] вопросу, напр[имер]), но в общем не склонен отступать. Считает, что за ним 70% организации, что на конференц[ии] он будет иметь большинство. На политические аргументы он отвечает кляузами, напр[имер]: “Мне Rom[an] W[ell] 22 февраля у Ашингера сказал след[ующее]”[1] (что его нужно выгнать или еще что-нибудь подобное). Всякие мелкие факты и даты он помнит великолепно. Когда говорит, страшно кривляется, орет как на митинге (“camarade!”). Когда я выше говорил, что он ничего не понял, я хотел этим сказать, что он не только маневрирует, но основного не понял и не поймет.
Вот что, мамочка, вторая часть моего письма получилась слишком сумбурная – я ее отошлю завтра утром. У меня к тому же к папе есть ряд вопросов.
С нетерпением буду ждать твоих и папиных поручений. Я, конечно, сделаю решительно все, что смогу. Если б вы догадались это сделать сразу, не ожидая моего письма (особенно по части книг), было бы совсем хорошо.
Спасибо за поздравление.
Приветствуй Франк[еля] (и М[арию] И[льиничну Певзнер]), я ему напишу завтра.
Извинись перед Зиночкой, что я ей до сих пор не написал. “На днях” – обязательно.
Крепко обнимаю папу и тебя, милая мамочка. Если б я хотел уподобиться американскому (кажется) журналисту, то сказал бы, что печальное событие сие не повлияло на папу, о чем “свидетельствует” его письмо к Пфемф[ертам].
До завтра,
Жду поручений!
Твой Лев.
Дороги (очень!) и плохи (очень!) здесь папиросы – беда.
Завтра у меня свидание с Урб[ансом], но при моем “немецком” это довольно затруднительно.
Если вы читали в “Правде” отчеты о 25 февраля в Берлине, сообщаю, что преувеличено все при-бессовестно.
IISG, Lev Davidovič Trockij / International Left Opposition Archives, 441.
[1] Или такого-то апреля (у Ашингера) Нейман сказал, что Л.Д. хочет его выгнать и т.д. и т.п. …
