№ 71

26.XI.31

Милый Папа,

Твое письмо от 21-го (от руки) разминулось с моим письмом, где я писал о тяжелом нервном состоянии З[ины]. Она действительно больна, и это многое объясняет и, мне кажется, что это не только ослабление (вернее, отсутствие и полное[1]) всяческих задерживающих центров, т.е. в больной и искаженной форме она все же проявляет себя, но и проявление ею вещей, ей самой совершенно чуждых в нормальном состоянии. Как я писал маме, З[ине] стало лучше, но вчера обнаружилось, что это не так, или не совсем так. Она спокойнее, и когда я с ней говорил, поддавалась моему внушению (не делать того-то, делать то-то и т.д.). Вчера бред ее перешел в другую область. С Ж[анной], с Dr и особенно с Пфемф[ерт] она говорила о Платоне: она, де мол, внезапно поняла, что он совсем не тот, за кого она его принимала, он преступник, он якшался с ГПУ, он дегенерат и пр. (еще хуже). Мне она сказала по телефону: ты напрасно послал Плат[ону] телеграмму (по ее же указанию два дня тому назад; в этот период она боялась, что его замучают в Сузд[альском] изоляторе, что хорошо бы его “перебросить” сюда и пр.), повторила вышесказанное, добавив: “Если он и совсем сгинет, мне не жалко…” В окне дома напротив она увидела в комнате что-то красное (ковер, обои?) и выставила у себя тоже красное в окне (кусок юбки, книгу). Пишу тебе об этих фактах и потому, что мне кажется, что Вы не отдаете себе полного отчета о болезненном состоянии З[ины].

Ее письмо маме, часть которого я прочел при ней же по ее требованию, не могло во мне, конечно, не вызвать тех же чувств, что и у тебя, что я ей тут же и в очень резкой форме высказал. Она была смущена, но реагировала лишь… припиской аналогии между мной и “тетей Олей”…

Сейчас З[ина] ко мне очень охладела, не хочет меня видеть и пр. Объясняется это, конечно, тем, что ей – мягко по форме, но – даю отпор, что ей не по душе.

Меня, признаться, Папочка, огорчило то, что ты пишешь о маме, о ее заботах и пр., будто я этого не знаю, будто я не знаю мамы, будто я могу кому бы то ни было (и тебе в том числе) позволить хотя бы только “задеть” мою маму. Мы с Сережкой с первых наших лет научились боготворить (прости за неудачное слово) и понимать маму нашу.

______________

Но возвращаюсь к существу. Сегодня у З[ины] будет один из лучших берлинских невропатологов, не чуждый в то же время новых веяний в медицине, очень хороший специалист (его знают также Пфемф[ерты]), рекомендованный З[ине] врачом по легким (Dr-ом Mai). Как я уже писал, Dr Mai считает, что мы преувеличиваем состояние З[ины]. Он ставит диагноз почти дословно тот, что ты поставил в письме ко мне за несколько дней до приезда З[ины]. Он связывает обострение ее состояния, как по линии того момента, в котором сказалось ее отношение к Франк[елю], так и по линии ее боязни за себя, за свою жизнь (она много вспоминает и говорит о смерти Нины). Dr также считает, что З[ина] сама преувеличивает, нарочно, чтоб “илтонировать”[2] (история с красным цветом). Как я уже писал, он несо[мненно]…   

IISG, Lev Davidovič Trockij / International Left Opposition Archives, 79.

[1] Она со всеми, кого видит, говорит решительно обо всем: о маме, о тебе, о Платоне, о ГПУ, которое ее преследует, о Франкеле и т.д. В том числе и с Dr, который ее лечит.

[2] Так в оригинале.