16 сент[ября 1930 г.]

ПРОГРАММА ГЕРМАНСКОГО СТАЛИНИЗМА

Опьяненное избирательной победой руководство германской компартии не хочет и не может верно оценить колоссальный подъем фашизма. В истории не было случая, когда количество приверженцев какой-либо партии увеличилось в 9-10 раз за такой краткий срок. Писать, как это делает Rote Fahne (Ц.О. компартии Германии) от 15 сент[ября], что “избирательная победа фашизма есть начало его конца”, значит закрывать глаза на действительные процессы, происходящие в стране. В Бреславле, Гамбурге, Кельне, Средней Германии и ряде других пролетарских местностей фашисты чрезвычайно усилились, став на 1-ое или 2-ое место (в Бреславле, напр[имер], количество их голосов увеличилось за два года в 25 раз). Даже в красном Берлине фашисты собрали в 3 раза больше голосов, чем на выборах в городскую думу в ноябре прошлого года. В Саксонии национ[ал]-социалистические голоса возросли за 3 месяца на 50%!

Германский ЦК закрывает глаза на эти многоговорящие, тревожные факты, симптомы усиления фашизации государства, и сладко поет о новом миллионе коммунистических голосов. Смешно видеть в избирательной победе компартии подтверждение правильности политики партии, как думает бюрократическое руководство. Глубокое брожение в низах, предательство социал-демократии побудили широкие массы отдать свои голоса частично нашей партии и в огромном большинстве – национал-социалистам. Глупо и преступно выставлять 4½ млн. коммунистических избирателей борцами за Советскую Германию (см. Rote Fahne от 15 сент[ября]). До этого еще далеко. В мае 1928 г. партия тоже одержала избирательную победу на выборах в рейхстаг. 3.2 миллиона голосовали за коммунистов. Сталинцы и тогда кричали о миллионах бойцов. И что же? В предварительном сборе подписей для устройства народного голосования против постройки броненосцев {участвовали}{компартия собрала} дали подписи миллион чел., т.е. менее чем треть, а сбор подписей ведь не баррикадная борьба. Далее. 1 мая 1929 г. социал-демократия совершила одно из своих величайших предательств, расстреляв традиционную демонстрацию пролетариата. Компартия призвала к однодневной забастовке – никто не откликнулся. На новый призыв партии к 10-минутной забастовке ответило… 41 тыс. чел[овек]. В борьбе с диктатурой Брюнинга миллионов борцов также не видно было. У нас нет оснований полагать, что 4½ млн., голосовавшие 14 сент[ября] за список коммунистов, окажутся более активными борцами пролетариата.

Вся избирательная кампания коммунистов велась так, что фашисты могли быть премного довольны. На культ Гитлера ЦК ответил культом Тельмана, на национальные фразы фашистов – националистским манифестом. А так как культ вождя у фашистов существует многие годы, а у нас он появился только что; так как национальная фраза Гитлера и Ко. также старее фраз Неймана, к тому же живее и убедительнее, то массы, как мы знаем, поступили вполне последовательно и логично.

Значительнейшим документом избирательной кампании явился пресловутый манифест ЦК, опубликованный 24 авг. в Rote Fahne и распространенный в сотнях тысяч экз[емпляров] по стране. В официальном заявлении, сопровождавшем манифест, сказано: “Этот документ, обращенный ко всем трудящимся Германии, имеет программное значение, далеко выходящее за пределы повседневной политики. Он представляет собой исторический документ, который указывает путь всему германскому трудящемуся народу и впервые указывает (aufzeigt) решающие основные положения правительственной политики грядущей Советской власти”. В специальном циркуляре от 25 авг[уста] агитпроп ЦК обязал все редакции, райкомы и всех референтов “поста[ви]ть заявление ЦК на первый план в нашей агитации и пропаганде”.

Манифест называется “Декларация национального и социального освобождения германского народа”. Одно название чего стоит! Ставя впереди социального освобождения национальный момент, манифест рвет с марксистской традицией, рвет с тезисом Маркса и Энгельса, установившими, что социальная эмансипация пролетариата (и не народа!) принесет национальную свободу. Мы, коммунисты, прежде всего интернационалисты, ибо “коммунизм может быть только интернациональным, иначе он не коммунизм” (Троцкий). Национальная программа Неймана-Тельмана не оставит места международной борьбе пролетариата, более того, она молчит об этом! Немецкая революция рассматривается не под углом зрения марксовой идеи {пролетарск[ой]} перманентной революции, не как звено в цепи, а как нечто самостоятельное. О союзе с СССР говорится как о нечем[1], долженствующем играть второстепенную роль в деле германского национального освобождения. Программа оказывается более национальной, чем сами националисты: с ужасом указывает она на то, что фашисты отказываются от немцев в Южном Тироле, аннексированном Италией. Гром и молния на недостаточно, не на все 100% “национальных” националистов!

Социал-демократическим вождям бросается попутно обвинение в том, что они “агенты французского и польского империализма” (почему не английского? не американского? – Ответ прост: фашисты ведут кампанию как раз против Франции и Польши и сильно популяризовали – со знаком минус – эти страны. Мы идем по их пятам). Деяния вождей социал-демократии квалифицируются как “государственная измена пролетарским массам” (Hoch- und Landesverrat an den Lebensinteressen der arbeitenden Massen Deutschlands). Почему не сказать просто: измена классу рабочих? Опять-таки мы идем по фашистским следам: национал-социалисты день за днем кричат о “государственной измене”. Возьмем эту формулу у них, решают Нейман-Тельман. Плохая формулировка – еще даст знать о себе, когда мы будем (или мы не будем?) призывать к измене государству буржуазии.

Больше о соц[иал]-дем[ократах] – ни слова. Семь строк, в кот[орых] они называются агентами Франции и Польши, их дела получают почетное в устах пролетария звание государственной измены – и всё.

Мы, левые, думаем, что несмотря на рост фашистских настроений, главной задачей партии было и остается: оторвать с.-д. рабочих от их вождей, подчинить их нашему влиянию. Мы полагаем, что, не оторвав с.-д. массу от ее продажных вождей, мы пролетарской революции не совершим. Центристский манифест же игнорирует многомилионный соц[иал]-дем[ократический] пролетариат. Добро!

Мы узнаем дальше из манифеста, что прежняя Германия “разоружена и изолирована” (wehrlos und isoliert). Этой списанной дословно у фашистов фразе мы противо[по]ставляем речи Штеккера в рейхстаге по вопросу военного министерства, его статьи на эту тему (см., например, Der drohende Krieg) и всю массу коммунистических статей и брошюр против войны. Поистине нет ничего более {пошлого и} жалкого, чем утверждение Гитлера-Неймана о том, что Германия изолирована. Если германский ЦК не может разбираться во внешней политике и не знает хотя б о стремлениях Италии к союзу с германской буржуазией, тогда пусть ЦКисты прочитают то, что пишут их писаки в массовой антивоенной литературе.

Манифест дает “основные положения правительственной политики грядущей Советской власти”. Можно было б смеяться, если б дело не касалось столь серьезного предмета. Теперь – говорить о политике грядущей Советской власти, когда

нет революционной ситуации,

нет широкой массовой борьбы,

есть миллионы фашистов, кот[орые]

грозят – и очень реально – устройством фашистской диктатуры, и уже слышны первые удары бронированного кулака! – К тому же вопрос о политике Советской власти выдвигается нашими “лидерами” в момент избирательной кампании, т[аким] обр[азом] способствуется распространению иллюзии о возможности мирного перехода к власти Советов. Эта иллюзия еще укрепляется фразами вроде след.: “Мы призываем всех трудящихся города и деревни на этих выборах высказаться (zu entscheiden) за Советскую Германию, голосуя за список компартии”.

Прежде всего Нейманы обещают отменить план Юнга. Вот как! Мы не думаем, что будущее Сов[етское] пр[авительст]во Германии совершит такую глупость. В полном соответствии с брест-литовской тактикой Ленина и его прямыми словами насчет отношения победившего германского пролетариата к Версалю Сов[етская] Германия признает план Юнга (если он к тому времени еще будет существовать) и, переложив все тяготы на плечи буржуазии, будет стараться оторвать “передышку” для своего внутреннего и внешнего укрепления. Отмена плана Юнга – тоже фашистский лозунг, перенятый нами у Гитлера. Но мы не будем спорить о политике Советской Германии с Нейманами, твердо убежденные, что в грядущих битвах решающее слово будет не за центристами. Колеблющиеся вожди наши не выдержали фашистского напора и сдали. Они написали декларацию национал-социалистскую и по форме, и по содержанию. Они, эти жалкие политики! – думают, что массу можно {обман[уть]} повести за собой путем уступок, путем заимствования {чужи[х]} вражеских оружий. Нет и нет! {Заим[ствованные]} Одолженные у фашистов ружья обратятся не раз – уже обратились против нас (выборы!).

Фашисты растут. Нейманы, Тельманы, Реммеле видят усиление фашистов и говорят себе: попробуем драться их же ружьями! У них культ Гитлера? Устроим культ Тельмана. У них фразы о родине, о народе, о агентах Франции и Польши, о государственной измене? Хорошо, давайте кричать о том! Авось и нам кое-что достанется от фашистского улова.

Выборы показали, что расчет горе-вождей был неверен, что со своими выкладками они позорно осрамились.

Мы не хотим, однако, сказать, что главное в расчетах центристов – обман. Есть кое-что, что роднит их с гитлеровцами, и это теория национал-социализма. Гитлер и Ко. – ярые сторонники теории социализма в одной стране. Подите же, попробуйте биться против них, когда за спиной у партии реакционная и консервативная теория Фольмара, Карла Балодиса и Гитлера помогает врагу. Национал-социализм к то[му] же не только теория, но и практика. Манифест ЦК – документ, пропитанный идеей социализма в одной стране, исходящий из слов Сталина на 15-ом съезде, что ВКП входила в Октябрьскую революцию с уверенностью, что социализм можно построить в одной стране. Нейман, как национал-социалист, обходит молчанием мировую революцию и рассматривает союз с СССР как средство, подсобное в достижении цели. Борьбе французского, польского, английского и всего международного пролетариата против плана Юнга не остается места. И разве это не замечательно, что l’Humanite, публикуя немецкий манифест, переставляет слова “национальное и социальное освобождение”, ибо иначе французские рабочие, чего доброго, скажут: “А какое нам дело до всего этого!”

Политике национальных фраз мы противо[по]ставляем международную пролетарскую позицию. Мы не верим в то, что фашистским оружием можно привлечь на нашу сторону – фашистскую массу. Мы считаем, что этого можно достигнуть только непримиримой большевистской принципиальной политикой.

{Эта политика требует:} Мораль: национально-социалистическая политика должна быть отвергнута, ее банкротство признано. Программа Неймана-Тельмана должна быть осуждена как документ глубоко вредный коммунизму, документ, способный лишь облегчить черное дело Гитлера.

—берг.

P.S. Быть может какой-нибудь колеблющийся товарищ скажет: “Все это так, но вы… преувеличиваете”. Но вот что говорят о сталинском манифесте сами фашисты: Ц.О. национал-социалистской партии Völkischer Beobachter пишет 26 авг.: “КПГ крадет лозунги национал-социализма”. – Берлинский “Национал-Социалист” {пишет} характеризует 25 авг. манифест как важный исторический документ, с кот. КПГ становится во фронт германского противодействия”.

Hoover, Boris I. Nicolaevsky Collection, Series 231, Box 374, Folder 22.

[1] Так в тексте, имеется в виду: “как о чем-то, долженствующем…”